Жили, как говорится, душа в душу
Вот какая история приключилась, доложу я вам, в одном коттеджном посёлке, где живут люди приличные, обеспеченные, и в целом ничего такого себе не позволяющие, кроме, разве что, разведения породистых кроликов.
Жили там по соседству две подруги — Наташа и Ольга. И заметьте, не просто соседки, а такие, что называется, не разлей вода: без тайн друг от друга, без обид, радость пополам и горе пополам, и на всякий семейный праздник — стол общий, будто и не два дома у них, а один на две веранды.
Мужья обеим устроили жизнь спокойную, без потрясений, — кофе по утрам, никакой спешки, тишь да гладь. Единственным беспокойством в этом благополучии были кролики. Подарили как-то Наташе парочку фландров — кроликов бельгийских, декоративных, серо-дымчатых, — и Наташа, натура деятельная, не растерялась: занялась разведением. Муж ей во дворе вольер отгрохал — тёплый, светлый, чисто финская парилка, только вместо веников полки да кормушки.
И вот в то злополучное утро, попив кофе с круассаном на веранде, пошла Ольга со своей собакой гулять — по лесочку, по холодку, наслаждаться, стало быть, природой. Собака у неё, я вам доложу, существо любопытное и вездесущее, каждой веточке рада. Идёт себе Ольга, солнышко сквозь листву пробивается, тишина стоит такая, что аж благодать, — и, верите ли, ничего решительно не предвещало.
И тут, извольте видеть, стряслась история
Где-то там, знаете, в оркестровой яме судьбы уже, наверное, тревожная музыка заиграла — только Ольга её пока не слышала. А через минуту видит: бежит к ней собака, довольная собой чрезвычайно, и тащит в зубах нечто увесистое и до крайности грязное. Протёрла Ольга очки — и обомлела. Такого, доложу я вам, не привидится и в самом что ни на есть кошмарном сне: в зубах у пса болтается кролик, весь в земле, — и не абы какой, а тот самый, наидорогущий, из Наташиного вольера.
Тут, само собой, вся жизнь перед глазами пронеслась — а точнее, вся дружба. Сердце застучало так, что в глазах потемнело: ведь если соседи это дело увидят и решат, что собака придушила подругин трофей, — тут уж, извините, дружбе и конец. А счёт, как в кино говорят, шёл на минуты.
Ну, думаю, дело плохо — будем спасать положение
Вырвала Ольга добычу из собачьей пасти и — бегом домой. И тут, я вам доложу, сама Агата Кристи позавидовала бы плану, который созрел у неё за те несколько шагов до крыльца. Первым делом кролика — отмыть. Пошёл в ход дорогой шампунь с кондиционером, тот самый, что муж из Парижа вёз для любимой жены, — стирала она этого кролика, как блузку дорогую, полоскала, намыливала снова, а грязь, представьте, сходить не желала никак.
Отмыла — а сушить-то как? В духовку? Боже упаси! Фен! У Ольги в ванной, ей-богу, целый салон красоты для кроликов открылся: сушила его, расчёсывала — так его, поди, при жизни родная хозяйка не расчёсывала. Уложила — хоть на Елисейские Поля отправляй.
Осталась одна незадача: как это добро обратно в вольер вернуть. Но живой ум и тут подсказку дал — дождаться сумерек. В сумерках прокралась Ольга в чужой вольер и усадила кролика на полку, среди остальных, бережно так, будто фарфоровую куклу на витрину ставила. А дальше — вести себя как ни в чём не бывало, ни словом, ни взглядом тайны не выдавая.
Не может быть!
Следующие сутки, доложу я вам, были для Ольги тревожнее институтского экзамена и, ей-богу, тревожнее родов. Годами они с Наташей созванивались ровно в девять утра, без пропусков, — а тут звонка нет. Сама позвонить Ольга не решается. Часы бабушкины с кукушкой тикают, как в реанимации на мониторе линия, — и вдруг видит она в окно: идёт по тропинке к калитке Наташа, а лицо у неё такое, что дело, ясное дело, пахнет керосином.
Собралась Ольга с духом, улыбку доброй соседки на лицо натянула — а спектакль, представьте, и не понадобился, потому что играть начала сама Наташа, ещё с порога, тапочки снять не успев:
— Ольга, ты представляешь, — говорит, — сегодня утром, кофе допить не успела, пошла в вольер воды кроликам налить — и обмерла на месте.
— Да что случилось-то? — спрашивает Ольга.
— Ты же знаешь, у меня их шестеро было. Позавчера один погиб, отчего — неведомо, мы с мужем его нашли и закопали, за посёлком, в лесочке. А сегодня захожу в вольер — а он там. На полке. Как живой!
И тут, знаете ли, самое время сказать то, что просится на язык у всякого нормального человека в подобных обстоятельствах: не может быть! Вот и Наташа договорить не смогла — только головой затрясла, сама себе не веря.
А Ольга слушает это всё с лицом сострадательным до крайности — и в ту же секунду понимает главное: собака-то её ни при чём, кролик своей смертью помер, задолго до всякого происшествия, а она с мужем его просто из земли и выкопала. Значит, время пришло — рассказывать всю правду, шампунь и фен в придачу.
Тем дело и кончилось
Хохот в тот день в Ольгином доме стоял такой, что не передать словами. Пересказывали друг дружке произошедшее с двух концов сразу, менялись ролями в этом самодеятельном представлении, — и то, что несколько часов назад грозило дружбе полным крахом, превратилось в легенду всего посёлка, да и далеко за его пределами. Теперь вот и вы её знаете.
С тех пор подруги дали друг другу зарок: рассказывать всё как есть, что бы ни стряслось, — потому как молчание, оно, как выясняется, до инфаркта доводит куда быстрее всякой правды.
Вот какая история приключилась, доложу я вам, в одном коттеджном посёлке, где живут люди приличные, обеспеченные, и в целом ничего такого себе не позволяющие, кроме, разве что, разведения породистых кроликов.
Жили там по соседству две подруги — Наташа и Ольга. И заметьте, не просто соседки, а такие, что называется, не разлей вода: без тайн друг от друга, без обид, радость пополам и горе пополам, и на всякий семейный праздник — стол общий, будто и не два дома у них, а один на две веранды.
Мужья обеим устроили жизнь спокойную, без потрясений, — кофе по утрам, никакой спешки, тишь да гладь. Единственным беспокойством в этом благополучии были кролики. Подарили как-то Наташе парочку фландров — кроликов бельгийских, декоративных, серо-дымчатых, — и Наташа, натура деятельная, не растерялась: занялась разведением. Муж ей во дворе вольер отгрохал — тёплый, светлый, чисто финская парилка, только вместо веников полки да кормушки.
И вот в то злополучное утро, попив кофе с круассаном на веранде, пошла Ольга со своей собакой гулять — по лесочку, по холодку, наслаждаться, стало быть, природой. Собака у неё, я вам доложу, существо любопытное и вездесущее, каждой веточке рада. Идёт себе Ольга, солнышко сквозь листву пробивается, тишина стоит такая, что аж благодать, — и, верите ли, ничего решительно не предвещало.
И тут, извольте видеть, стряслась история
Где-то там, знаете, в оркестровой яме судьбы уже, наверное, тревожная музыка заиграла — только Ольга её пока не слышала. А через минуту видит: бежит к ней собака, довольная собой чрезвычайно, и тащит в зубах нечто увесистое и до крайности грязное. Протёрла Ольга очки — и обомлела. Такого, доложу я вам, не привидится и в самом что ни на есть кошмарном сне: в зубах у пса болтается кролик, весь в земле, — и не абы какой, а тот самый, наидорогущий, из Наташиного вольера.
Тут, само собой, вся жизнь перед глазами пронеслась — а точнее, вся дружба. Сердце застучало так, что в глазах потемнело: ведь если соседи это дело увидят и решат, что собака придушила подругин трофей, — тут уж, извините, дружбе и конец. А счёт, как в кино говорят, шёл на минуты.
Ну, думаю, дело плохо — будем спасать положение
Вырвала Ольга добычу из собачьей пасти и — бегом домой. И тут, я вам доложу, сама Агата Кристи позавидовала бы плану, который созрел у неё за те несколько шагов до крыльца. Первым делом кролика — отмыть. Пошёл в ход дорогой шампунь с кондиционером, тот самый, что муж из Парижа вёз для любимой жены, — стирала она этого кролика, как блузку дорогую, полоскала, намыливала снова, а грязь, представьте, сходить не желала никак.
Отмыла — а сушить-то как? В духовку? Боже упаси! Фен! У Ольги в ванной, ей-богу, целый салон красоты для кроликов открылся: сушила его, расчёсывала — так его, поди, при жизни родная хозяйка не расчёсывала. Уложила — хоть на Елисейские Поля отправляй.
Осталась одна незадача: как это добро обратно в вольер вернуть. Но живой ум и тут подсказку дал — дождаться сумерек. В сумерках прокралась Ольга в чужой вольер и усадила кролика на полку, среди остальных, бережно так, будто фарфоровую куклу на витрину ставила. А дальше — вести себя как ни в чём не бывало, ни словом, ни взглядом тайны не выдавая.
Не может быть!
Следующие сутки, доложу я вам, были для Ольги тревожнее институтского экзамена и, ей-богу, тревожнее родов. Годами они с Наташей созванивались ровно в девять утра, без пропусков, — а тут звонка нет. Сама позвонить Ольга не решается. Часы бабушкины с кукушкой тикают, как в реанимации на мониторе линия, — и вдруг видит она в окно: идёт по тропинке к калитке Наташа, а лицо у неё такое, что дело, ясное дело, пахнет керосином.
Собралась Ольга с духом, улыбку доброй соседки на лицо натянула — а спектакль, представьте, и не понадобился, потому что играть начала сама Наташа, ещё с порога, тапочки снять не успев:
— Ольга, ты представляешь, — говорит, — сегодня утром, кофе допить не успела, пошла в вольер воды кроликам налить — и обмерла на месте.
— Да что случилось-то? — спрашивает Ольга.
— Ты же знаешь, у меня их шестеро было. Позавчера один погиб, отчего — неведомо, мы с мужем его нашли и закопали, за посёлком, в лесочке. А сегодня захожу в вольер — а он там. На полке. Как живой!
И тут, знаете ли, самое время сказать то, что просится на язык у всякого нормального человека в подобных обстоятельствах: не может быть! Вот и Наташа договорить не смогла — только головой затрясла, сама себе не веря.
А Ольга слушает это всё с лицом сострадательным до крайности — и в ту же секунду понимает главное: собака-то её ни при чём, кролик своей смертью помер, задолго до всякого происшествия, а она с мужем его просто из земли и выкопала. Значит, время пришло — рассказывать всю правду, шампунь и фен в придачу.
Тем дело и кончилось
Хохот в тот день в Ольгином доме стоял такой, что не передать словами. Пересказывали друг дружке произошедшее с двух концов сразу, менялись ролями в этом самодеятельном представлении, — и то, что несколько часов назад грозило дружбе полным крахом, превратилось в легенду всего посёлка, да и далеко за его пределами. Теперь вот и вы её знаете.
С тех пор подруги дали друг другу зарок: рассказывать всё как есть, что бы ни стряслось, — потому как молчание, оно, как выясняется, до инфаркта доводит куда быстрее всякой правды.