V. «Иерофант. Самарканд»
Паспорт
Тизер
Печать нельзя снять. Но луну, оказывается, можно уговорить поклониться.
Анонс
Придворный звездочёт запечатывает дверь обсерватории и ставит невыполнимое условие — лишь бы не признавать себя неправым. Хитрец, осёл и старое зеркало находят способ его выполнить — по крайней мере, достаточно убедительно для человека, который меньше всего на свете хочет спорить с собственным тщеславием.
О цикле
«Путь к Дураку» — второй цикл литературного проекта ИНКУБАТОР™ Искандара Кадырова, состоящий из 22 новелл, построенных вокруг Старших Арканов Таро. Каждая история существует самостоятельно и соединяет человеческую драму, чёрный юмор, абсурд и неожиданный поворот.
Хештеги
#ИскандарКадыров #Инкубатор #ПутьКДураку #НоваяНовелла #Литература #ЛитературнаяНовелла #НоваяПроза #ЧёрныйЮмор #КомедияНравов #КомедияПоложений #СказкаДляВзрослых #Литература18плюс #Таро #Иерофант #ТароИерофант #Самарканд #Улугбек #ВосточнаяСказка #Сказка #Фантазия
- Литературный проект: ИНКУБАТОР™
- Цикл: II. «Путь к Дураку»
- Слоган цикла: «Уже звучит тревожная музыка»
- Автор: Искандар Кадыров
- Возрастной ценз: 18+
- Новелла: V. «Иерофант. Самарканд»
- Жанр: Плутовская сказка / чёрная комедия положений о том, что форму соблюсти проще, чем истину
- Аркан Таро: V. ИЕРОФАНТ (прямая карта)
Тизер
Печать нельзя снять. Но луну, оказывается, можно уговорить поклониться.
Анонс
Придворный звездочёт запечатывает дверь обсерватории и ставит невыполнимое условие — лишь бы не признавать себя неправым. Хитрец, осёл и старое зеркало находят способ его выполнить — по крайней мере, достаточно убедительно для человека, который меньше всего на свете хочет спорить с собственным тщеславием.
О цикле
«Путь к Дураку» — второй цикл литературного проекта ИНКУБАТОР™ Искандара Кадырова, состоящий из 22 новелл, построенных вокруг Старших Арканов Таро. Каждая история существует самостоятельно и соединяет человеческую драму, чёрный юмор, абсурд и неожиданный поворот.
Хештеги
#ИскандарКадыров #Инкубатор #ПутьКДураку #НоваяНовелла #Литература #ЛитературнаяНовелла #НоваяПроза #ЧёрныйЮмор #КомедияНравов #КомедияПоложений #СказкаДляВзрослых #Литература18плюс #Таро #Иерофант #ТароИерофант #Самарканд #Улугбек #ВосточнаяСказка #Сказка #Фантазия
V. «Иерофант. Самарканд»
ПРОЛОГ
Суббота началась с той безупречной банальности, которая в Нью-Йорке сходит за хорошее воспитание: кофе был горячим, город — шумным, а у Эвелин не было никаких планов.
Для человека, привыкшего считать неприятности разновидностью расписания, отсутствие планов было почти неприличной роскошью.
Она выпила кофе и вышла гулять.
На барахолке Эвелин остановилась возле книжного развала. Среди пластинок, фарфора и фотографий незнакомых людей она увидела книгу об обсерватории Улугбека.
Она уже собиралась пройти мимо, когда заметила закладку.
Между страницами лежала карта Таро.
Иерофант.
Эвелин вынула её и посмотрела на изображённого человека.
— Беру.
— Два доллара, — сказал продавец, не поднимая глаз.
Два доллара за доступ к пятнадцатому веку — по нью-йоркским меркам это было даже дёшево.
Дома Эвелин устроилась в кресле с книгой и чашкой свежего кофе. Кот пристроился на подоконнике с видом существа, твёрдо решившего не одобрять ни книгу, ни век, ни закладку.
Она открыла книгу и прочла несколько страниц. Мысли постепенно начали растворяться в небытии, и книга медленно сползла на колени.
Эвелин вздрогнула, открыла глаза и посмотрела на страницу.
— Ладно. Попытка номер два.
Она сделала глоток кофе, поправила подушку и начала читать вслух:
— «Самарканд в пятнадцатом веке...»
За окном прошёл автобус.
Шум улицы стал тише.
Серый свет за окном стал золотым. Асфальт исчез. Появилась пыль.
ГЛАВА I. ПЕЧАТЬ
Ночь в Самарканде пахла пылью, нагретым камнем и свежим воском — тем особым сортом воска, которым метят вещи, чтобы все знали: трогать нельзя, а главное, почему нельзя, знает только один человек, и этот человек очень доволен собой.
Улугбек стоял перед дверью обсерватории. Воск был ещё тёплым. В центре печати — оттиск перстня: сокол, вцепившийся когтями в полумесяц. Личный герб Садра, придворного звездочёта, человека, для которого точность была не наукой, а конкуренцией.
— Откройте, — сказал Улугбек стражнику.
— Не велено, — ответил тот, глядя куда-то поверх его плеча, в точку, где, по всей видимости, можно было находиться, ничего при этом не решая.
— У меня расчёт. Комета входит в меридиан меньше чем через час.
— Печать снимает только тот, кто её поставил.
— Тогда позовите его.
— Он занят.
— Чем?
— Обидой, — сказал стражник и, кажется, сам удивился, что сказал это вслух.
Из тени вышел сам Садр — одетый так, будто каждая складка на халате получала отдельное жалование. В руке — та же золотая указка, которой он накануне у трона доказывал, что звёзды подчиняются не расчёту, а благоволению.
— Вчера, — сказал он, не здороваясь, — вы улыбнулись.
— Вчера я объяснял движение Марса.
— Вы улыбнулись при этом.
— Марс правда забавно двигается.
— Перед двором. При Садре Сайф ад-Дине, чьё толкование звёзд ни разу — ни разу! — не было опровергнуто.
— Потому что его никто не проверял.
Это была не лучшая фраза для человека, которому через сорок минут нужно попасть за запечатанную дверь. Садр выпрямился на полголовы.
— Дверь останется закрытой, — сказал он, — пока звёзды сами не попросят прощения.
Он произнёс это с явным удовольствием человека, придумавшего условие настолько красивое, что забыл спросить себя, выполнимо ли оно.
— Это не имеет смысла, — сказал Улугбек.
— Это имеет форму, — ответил Садр. — Большего от условия и не требуется.
Он повернулся и ушёл, унося с собой хорошее настроение и единственный ключ к тому, что дверь вообще может открыться.
Что-то зашуршало рядом. Из-за угла появилась женщина в одежде, какой в Самарканде не носили ни в этом веке, ни в соседних, с книгой под мышкой.
— Ваш воск ещё тёплый, — сказала она задумчиво, разглядывая печать. — Значит, поставлен недавно. Значит, человек, который это сделал, был здесь минуту назад и, скорее всего, ушёл не потому что дела, а потому что не хотел находиться рядом с дверью, которую сам же и запечатал.
Стражник немедленно схватил её за локоть — не потому, что понял хоть слово, а потому что чужая уверенность в присутствии стражи всегда выглядит подозрительно.
— Отпустите, — сказал Улугбек. — Она права.
— Про что? — спросил стражник.
— Про то, что он стыдится.
ГЛАВА II. ОСЁЛ И ХИТРЕЦ
Конюшня пахла соломой, пылью и старой кожей. Осёл стоял под навесом, всем своим видом давая понять, что провёл содержательный вечер и не намерен его комментировать. Рядом, на перевёрнутом ведре, сидел невысокий человек в пыльном плаще и подбрасывал медную монету — не потому, что она была ему нужна, а потому что руки, которым нечем заняться, начинают лгать.
— Насреддин, — сказал Улугбек.
Человек поймал монету на лету, не глядя.
— У вас несчастное лицо человека, которому нужна помощь, но жалко просить.
— Мне нужно снять печать с двери обсерватории.
— Печать Садра?
— Да.
— Сокол на полумесяце?
— Да.
Насреддин присвистнул с удовольствием человека, которому только что предложили именно ту задачу, ради которой стоило вставать сегодня утром.
— Печать снимает тот, кто её поставил, — сказал он. — Это первое правило печатей. Второе правило печатей — что первое правило соблюдают только те, кто ещё не придумал, как его обойти.
Эвелин подошла ближе.
— Он сказал, что снимет условие, если звёзды сами попросят прощения.
Насреддин перестал подбрасывать монету.
— Он так и сказал? Именно этими словами?
— Именно этими.
— «Сами попросят прощения»?
— Да.
Насреддин улыбнулся так, как улыбается человек, обнаруживший в чужой ловушке щель размером ровно с себя самого.
— Тогда у нас есть условие, — сказал он. — А условие — это подарок. Закон нельзя обмануть. Условие — можно.
— И как мы заставим звёзды просить прощения? — спросила Эвелин.
— Никак, — сказал Насреддин. — Мы заставим Садра услышать то, что ему хочется услышать.
Он поднялся с ведра, отряхнул плащ и посмотрел на осла.
— Пойдём выпрашивать прощение. У тебя, к слову, тоже будет роль.
Осёл посмотрел на него с глубочайшим сомнением и не сдвинулся с места — верный признак того, что роль ему уже не нравилась.
ГЛАВА III. УСЛОВИЕ
Садра нашли там, где всегда находят людей, наслаждающихся своей же победой: на середине двора, в окружении небольшой, но благодарной публики из писцов и придворных, которым велено было восхищаться.
— Господин звездочёт, — начал Насреддин, кланяясь ниже, чем того требовала должность Садра, и от этого ещё более подозрительно, — мы подчинились вашему условию буквально. Вы сказали: дверь откроется, когда звёзды сами попросят прощения. Мы подумали — что, если это уже происходит, просто в форме, которую вы, с вашей учёностью, пока не удосужились опознать?
Садр моргнул.
— Продолжайте.
Насреддин повернулся к ослу, который стоял рядом, гружённый небольшим свёртком, и, кажется, всем своим видом просил как можно скорее покончить с этим представлением.
— Разверни, — тихо сказал Насреддин Улугбеку.
Улугбек развернул свёрток. Внутри оказалось старое зеркало из полированной бронзы — вещь, годная для того, чтобы при известной доле воображения назвать «отражением неба».
Насреддин поднял зеркало так, чтобы в нём отразилась луна.
— Взгляните, господин звездочёт. Луна, отражённая в зеркале, склоняется — вот, смотрите, при наклоне руки, — она словно бы кланяется. А поклон, как всем известно при дворе, — это и есть просьба о прощении, произнесённая на языке, который не нуждается в словах.
Толпа придворных, привыкшая одобрять то, что одобряет самый громкий голос в комнате, издала уважительный гул.
Садр посмотрел на зеркало. Потом на луну. Потом на собственную свиту, уже кивающую с энтузиазмом людей, увидевших чудо и решивших не проверять, было ли оно.
Признать, что это не считается, означало бы признать, что мудрейшее условие сегодняшнего дня было глупостью. А признать глупость при дворе означало проиграть куда больше, чем спор об одной запертой двери.
— Что ж, — произнёс Садр медленно, тщательно взвешивая каждое слово, как взвешивают то, что стыдно говорить, но приятно произносить, — форма соблюдена.
— Печать снята? — тут же спросил Улугбек.
— Печать, — сказал Садр, — была условием, а не приговором. Я милостиво принимаю поклон небес.
Он взмахнул рукой — жест, придуманный ровно для того, чтобы выглядеть так, будто решение принадлежит ему одному, — и стражнику ничего не оставалось, кроме как сломать собственную печать, которую он же и ставил час назад с таким удовольствием.
Осёл, до этого молча терпевший роль подставки под зеркало, воспользовался всеобщим вниманием к небу и спокойно съел край свёртка. Никто не заметил. Это, возможно, было единственное честное действие за весь вечер.
Улугбек не стал дожидаться дальнейших церемоний. Дверь была открыта, а небо не имело привычки ждать, пока люди разберутся со своим тщеславием.
Внутри купола воздух был холодным и пах металлом. Улугбек навёл инструмент, поймал линию, прижал глаз к прорези.
Ничего.
Потом — полоса.
Узкая, белая, стремительная. Комета «Белая стрела» вошла в меридиан ровно там, где он рассчитал, — не раньше и не позже, потому что расчёт, в отличие от людей, не умеет обижаться.
— Вижу, — сказал Улугбек.
Эвелин стояла у двери, держась за косяк. Она не понимала инструмента, но видела свет — и этого, как выяснилось, было вполне достаточно, чтобы понять всё остальное.
Садр вошёл следом, чтобы по крайней мере присутствовать при том, чему помешать не сумел. Он посмотрел в купол, потом на Улугбека, потом на собственную золотую указку, будто примеряясь, не стоит ли и её объявить чьим-нибудь поклоном.
— Записать, — сказал он писцу, просто чтобы что-то сказать.
— Что именно, господин?
Садр подумал.
— Что небо было учтиво сегодня ночью.
Писец, благоразумно решивший не уточнять, кому именно небо было учтиво, записал ровно эту фразу и ни словом больше.
ЭПИЛОГ. НЬЮ-ЙОРК
Эвелин моргнула.
Кресло вернулось под неё. Кофе остыл. За окном прошёл автобус. Кот на подоконнике открыл один глаз, посмотрел на книгу, на Эвелин и снова закрыл глаз, всем видом давая понять, что не намерен участвовать в этом без официального запроса — и уж тем более без зеркала.
Книга лежала на коленях, открытая на той же странице.
Эвелин перевернула лист.
Там, где раньше была только тень от закладки, теперь виднелась строчка, которой она не помнила:
«Небо было учтиво в ту ночь».
Эвелин закрыла книгу.
Где-то уже звучала тревожная музыка.
Суббота началась с той безупречной банальности, которая в Нью-Йорке сходит за хорошее воспитание: кофе был горячим, город — шумным, а у Эвелин не было никаких планов.
Для человека, привыкшего считать неприятности разновидностью расписания, отсутствие планов было почти неприличной роскошью.
Она выпила кофе и вышла гулять.
На барахолке Эвелин остановилась возле книжного развала. Среди пластинок, фарфора и фотографий незнакомых людей она увидела книгу об обсерватории Улугбека.
Она уже собиралась пройти мимо, когда заметила закладку.
Между страницами лежала карта Таро.
Иерофант.
Эвелин вынула её и посмотрела на изображённого человека.
— Беру.
— Два доллара, — сказал продавец, не поднимая глаз.
Два доллара за доступ к пятнадцатому веку — по нью-йоркским меркам это было даже дёшево.
Дома Эвелин устроилась в кресле с книгой и чашкой свежего кофе. Кот пристроился на подоконнике с видом существа, твёрдо решившего не одобрять ни книгу, ни век, ни закладку.
Она открыла книгу и прочла несколько страниц. Мысли постепенно начали растворяться в небытии, и книга медленно сползла на колени.
Эвелин вздрогнула, открыла глаза и посмотрела на страницу.
— Ладно. Попытка номер два.
Она сделала глоток кофе, поправила подушку и начала читать вслух:
— «Самарканд в пятнадцатом веке...»
За окном прошёл автобус.
Шум улицы стал тише.
Серый свет за окном стал золотым. Асфальт исчез. Появилась пыль.
ГЛАВА I. ПЕЧАТЬ
Ночь в Самарканде пахла пылью, нагретым камнем и свежим воском — тем особым сортом воска, которым метят вещи, чтобы все знали: трогать нельзя, а главное, почему нельзя, знает только один человек, и этот человек очень доволен собой.
Улугбек стоял перед дверью обсерватории. Воск был ещё тёплым. В центре печати — оттиск перстня: сокол, вцепившийся когтями в полумесяц. Личный герб Садра, придворного звездочёта, человека, для которого точность была не наукой, а конкуренцией.
— Откройте, — сказал Улугбек стражнику.
— Не велено, — ответил тот, глядя куда-то поверх его плеча, в точку, где, по всей видимости, можно было находиться, ничего при этом не решая.
— У меня расчёт. Комета входит в меридиан меньше чем через час.
— Печать снимает только тот, кто её поставил.
— Тогда позовите его.
— Он занят.
— Чем?
— Обидой, — сказал стражник и, кажется, сам удивился, что сказал это вслух.
Из тени вышел сам Садр — одетый так, будто каждая складка на халате получала отдельное жалование. В руке — та же золотая указка, которой он накануне у трона доказывал, что звёзды подчиняются не расчёту, а благоволению.
— Вчера, — сказал он, не здороваясь, — вы улыбнулись.
— Вчера я объяснял движение Марса.
— Вы улыбнулись при этом.
— Марс правда забавно двигается.
— Перед двором. При Садре Сайф ад-Дине, чьё толкование звёзд ни разу — ни разу! — не было опровергнуто.
— Потому что его никто не проверял.
Это была не лучшая фраза для человека, которому через сорок минут нужно попасть за запечатанную дверь. Садр выпрямился на полголовы.
— Дверь останется закрытой, — сказал он, — пока звёзды сами не попросят прощения.
Он произнёс это с явным удовольствием человека, придумавшего условие настолько красивое, что забыл спросить себя, выполнимо ли оно.
— Это не имеет смысла, — сказал Улугбек.
— Это имеет форму, — ответил Садр. — Большего от условия и не требуется.
Он повернулся и ушёл, унося с собой хорошее настроение и единственный ключ к тому, что дверь вообще может открыться.
Что-то зашуршало рядом. Из-за угла появилась женщина в одежде, какой в Самарканде не носили ни в этом веке, ни в соседних, с книгой под мышкой.
— Ваш воск ещё тёплый, — сказала она задумчиво, разглядывая печать. — Значит, поставлен недавно. Значит, человек, который это сделал, был здесь минуту назад и, скорее всего, ушёл не потому что дела, а потому что не хотел находиться рядом с дверью, которую сам же и запечатал.
Стражник немедленно схватил её за локоть — не потому, что понял хоть слово, а потому что чужая уверенность в присутствии стражи всегда выглядит подозрительно.
— Отпустите, — сказал Улугбек. — Она права.
— Про что? — спросил стражник.
— Про то, что он стыдится.
ГЛАВА II. ОСЁЛ И ХИТРЕЦ
Конюшня пахла соломой, пылью и старой кожей. Осёл стоял под навесом, всем своим видом давая понять, что провёл содержательный вечер и не намерен его комментировать. Рядом, на перевёрнутом ведре, сидел невысокий человек в пыльном плаще и подбрасывал медную монету — не потому, что она была ему нужна, а потому что руки, которым нечем заняться, начинают лгать.
— Насреддин, — сказал Улугбек.
Человек поймал монету на лету, не глядя.
— У вас несчастное лицо человека, которому нужна помощь, но жалко просить.
— Мне нужно снять печать с двери обсерватории.
— Печать Садра?
— Да.
— Сокол на полумесяце?
— Да.
Насреддин присвистнул с удовольствием человека, которому только что предложили именно ту задачу, ради которой стоило вставать сегодня утром.
— Печать снимает тот, кто её поставил, — сказал он. — Это первое правило печатей. Второе правило печатей — что первое правило соблюдают только те, кто ещё не придумал, как его обойти.
Эвелин подошла ближе.
— Он сказал, что снимет условие, если звёзды сами попросят прощения.
Насреддин перестал подбрасывать монету.
— Он так и сказал? Именно этими словами?
— Именно этими.
— «Сами попросят прощения»?
— Да.
Насреддин улыбнулся так, как улыбается человек, обнаруживший в чужой ловушке щель размером ровно с себя самого.
— Тогда у нас есть условие, — сказал он. — А условие — это подарок. Закон нельзя обмануть. Условие — можно.
— И как мы заставим звёзды просить прощения? — спросила Эвелин.
— Никак, — сказал Насреддин. — Мы заставим Садра услышать то, что ему хочется услышать.
Он поднялся с ведра, отряхнул плащ и посмотрел на осла.
— Пойдём выпрашивать прощение. У тебя, к слову, тоже будет роль.
Осёл посмотрел на него с глубочайшим сомнением и не сдвинулся с места — верный признак того, что роль ему уже не нравилась.
ГЛАВА III. УСЛОВИЕ
Садра нашли там, где всегда находят людей, наслаждающихся своей же победой: на середине двора, в окружении небольшой, но благодарной публики из писцов и придворных, которым велено было восхищаться.
— Господин звездочёт, — начал Насреддин, кланяясь ниже, чем того требовала должность Садра, и от этого ещё более подозрительно, — мы подчинились вашему условию буквально. Вы сказали: дверь откроется, когда звёзды сами попросят прощения. Мы подумали — что, если это уже происходит, просто в форме, которую вы, с вашей учёностью, пока не удосужились опознать?
Садр моргнул.
— Продолжайте.
Насреддин повернулся к ослу, который стоял рядом, гружённый небольшим свёртком, и, кажется, всем своим видом просил как можно скорее покончить с этим представлением.
— Разверни, — тихо сказал Насреддин Улугбеку.
Улугбек развернул свёрток. Внутри оказалось старое зеркало из полированной бронзы — вещь, годная для того, чтобы при известной доле воображения назвать «отражением неба».
Насреддин поднял зеркало так, чтобы в нём отразилась луна.
— Взгляните, господин звездочёт. Луна, отражённая в зеркале, склоняется — вот, смотрите, при наклоне руки, — она словно бы кланяется. А поклон, как всем известно при дворе, — это и есть просьба о прощении, произнесённая на языке, который не нуждается в словах.
Толпа придворных, привыкшая одобрять то, что одобряет самый громкий голос в комнате, издала уважительный гул.
Садр посмотрел на зеркало. Потом на луну. Потом на собственную свиту, уже кивающую с энтузиазмом людей, увидевших чудо и решивших не проверять, было ли оно.
Признать, что это не считается, означало бы признать, что мудрейшее условие сегодняшнего дня было глупостью. А признать глупость при дворе означало проиграть куда больше, чем спор об одной запертой двери.
— Что ж, — произнёс Садр медленно, тщательно взвешивая каждое слово, как взвешивают то, что стыдно говорить, но приятно произносить, — форма соблюдена.
— Печать снята? — тут же спросил Улугбек.
— Печать, — сказал Садр, — была условием, а не приговором. Я милостиво принимаю поклон небес.
Он взмахнул рукой — жест, придуманный ровно для того, чтобы выглядеть так, будто решение принадлежит ему одному, — и стражнику ничего не оставалось, кроме как сломать собственную печать, которую он же и ставил час назад с таким удовольствием.
Осёл, до этого молча терпевший роль подставки под зеркало, воспользовался всеобщим вниманием к небу и спокойно съел край свёртка. Никто не заметил. Это, возможно, было единственное честное действие за весь вечер.
Улугбек не стал дожидаться дальнейших церемоний. Дверь была открыта, а небо не имело привычки ждать, пока люди разберутся со своим тщеславием.
Внутри купола воздух был холодным и пах металлом. Улугбек навёл инструмент, поймал линию, прижал глаз к прорези.
Ничего.
Потом — полоса.
Узкая, белая, стремительная. Комета «Белая стрела» вошла в меридиан ровно там, где он рассчитал, — не раньше и не позже, потому что расчёт, в отличие от людей, не умеет обижаться.
— Вижу, — сказал Улугбек.
Эвелин стояла у двери, держась за косяк. Она не понимала инструмента, но видела свет — и этого, как выяснилось, было вполне достаточно, чтобы понять всё остальное.
Садр вошёл следом, чтобы по крайней мере присутствовать при том, чему помешать не сумел. Он посмотрел в купол, потом на Улугбека, потом на собственную золотую указку, будто примеряясь, не стоит ли и её объявить чьим-нибудь поклоном.
— Записать, — сказал он писцу, просто чтобы что-то сказать.
— Что именно, господин?
Садр подумал.
— Что небо было учтиво сегодня ночью.
Писец, благоразумно решивший не уточнять, кому именно небо было учтиво, записал ровно эту фразу и ни словом больше.
ЭПИЛОГ. НЬЮ-ЙОРК
Эвелин моргнула.
Кресло вернулось под неё. Кофе остыл. За окном прошёл автобус. Кот на подоконнике открыл один глаз, посмотрел на книгу, на Эвелин и снова закрыл глаз, всем видом давая понять, что не намерен участвовать в этом без официального запроса — и уж тем более без зеркала.
Книга лежала на коленях, открытая на той же странице.
Эвелин перевернула лист.
Там, где раньше была только тень от закладки, теперь виднелась строчка, которой она не помнила:
«Небо было учтиво в ту ночь».
Эвелин закрыла книгу.
Где-то уже звучала тревожная музыка.
2026 © Искандар Кадыров • Объект интеллектуального и авторского права. (18+)
Смотрите также