№5 • Вольфганг Амадей Моцарт • «Человек, который слышал музыку раньше, чем она звучала»
Литературный паспорт:
О литературном проекте
ИНКУБАТОР™ — цикл философских новелл Искандара Кадырова на стыке интеллектуальной прозы, психологической драмы, социальной сатиры и антиутопической литературы.
- Литературный проект: ИНКУБАТОР™
- Цикл: III. «Дар»
- Автор: Искандар Кадыров
- Возрастной ценз: 18+
- Новелла: №5 Вольфганг Амадей Моцарт — «Человек, который слышал музыку раньше, чем она звучала»
- Жанр: Философская драма / музыкальная притча / камерная проза
- Слоган: «Он слышал всё — кроме тишины для себя»
- Дар: Слышать музыку там, где другие слышат тишину.
О литературном проекте
ИНКУБАТОР™ — цикл философских новелл Искандара Кадырова на стыке интеллектуальной прозы, психологической драмы, социальной сатиры и антиутопической литературы.
I. ЗАЛЬЦБУРГ, 1759
Ему было три года, когда он впервые услышал звук, которого никто не издавал.
Отец настраивал клавесин в соседней комнате — терция, квинта, снова терция, — и вдруг мальчик, сидевший на полу среди щепок и конской упряжи, произнёс одну ноту вслух. Не спетую, не сыгранную. Он произнёс её так, как называют цвет или имя.
Леопольд Моцарт вышел из комнаты с недоверчивым лицом человека, поймавшего фокусника на честности. Он взял ноту на клавесине. Она совпала.
— Кто тебе сказал, что это ре? — спросил он.
Мальчик не ответил. Он смотрел не на клавесин, а куда-то мимо него, будто там, в воздухе между инструментом и окном, всё ещё звучало что-то, чего отец не слышал вовсе.
II. КЛАВЕСИН
К четырём годам он находил фальшь раньше, чем она успевала прозвучать до конца. Учитель брал аккорд для урока сестры — и мальчик, не поднимая глаз от игрушки, говорил: «Не так». Оказывалось — верно: одна струна держала натяжение чуть слабее прочих.
Леопольд начал вести дневник его успехов с той же скрупулёзностью, с какой вёл бы бухгалтерскую книгу.
Мальчик не возражал. Он ещё не знал, что можно возражать. Он закрывал глаза посреди комнаты, полной взрослых голосов, и где-то за ними всегда держалась ещё одна нота — недосказанная, невзятая. Она была интереснее всего, что говорили вслух.
III. ДВОР
В шесть лет его усадили за клавесин перед императрицей в Шёнбрунне, и он играл с завязанными глазами — не потому, что так было нужно музыке, а потому, что так было эффектнее для публики.
После концерта маленькая эрцгерцогиня Мария Антония помогла ему подняться, когда он поскользнулся на навощённом паркете. Он поцеловал её в щёку и серьёзно сказал, что женится на ней, когда вырастет. Зал засмеялся.
В карете, на обратном пути, Леопольд долго молчал, потом вдруг сказал, ни к кому не обращаясь: «Я боюсь, что однажды этот зал перестанет смеяться».
Вольфганг ничего не ответил. Он смотрел в окно на убегающие назад холмы — ни тогда, ни после не сказав отцу, что услышал эту фразу до последнего слова.
IV. ДОРОГА
Годы слились в один долгий тракт: Мюнхен, Париж, Лондон, снова Зальцбург, снова дорога.
В карете, между гостиницами, мальчик сочинял симфонии в уме — не записывая, потому что бумага прибывала позже, а музыка не умела ждать. К тому времени, как он добирался до клавесина, произведение было готово целиком, от первой ноты до последней тишины после неё.
Однажды в Лондоне, в дешёвой квартире у Хеймаркета, куда их переселили после того, как отец слёг с горячкой, мальчик сидел рядом с постелью и не сочинял ничего. В голове стояла настоящая, обычная тишина — впервые за долгое время, — и он не мог понять, страшно ему от этого или спокойно.
V. РАЗРЫВ
Архиепископ Коллоредо держал его при дворе Зальцбурга, как держат хорошую упряжную лошадь: кормят вовремя, не бьют без нужды, но и не спрашивают, куда бы она сама хотела бежать.
Весной 1781 года, в Вене, куда архиепископ привёз свою свиту, Моцарт трижды подавал прошение об отставке — и трижды получал в ответ раздражённое молчание. В доме Тевтонского ордена, в приёмной, обер-гофмаршал граф Арко в четвёртый раз попытался его отговорить — не грубо, а с усталой снисходительностью человека, считающего происходящее капризом.
— Вы понимаете, что вас нигде не ждут? — спросил Арко. — Здесь у вас место. Там у вас ничего нет.
— Здесь я не могу работать так, как должен, — сказал Моцарт.
Арко посмотрел на него так, как смотрят на человека, отказывающегося от выгодной сделки из суеверия. Потом, не сказав больше ни слова, взял его за плечо, развернул к двери и вытолкнул на лестницу — не яростно, скорее методично, как выпроваживают надоевшего просителя.
Моцарт вышел на улицу, отряхивая камзол.
VI. ВЕНА И КОНСТАНЦА
Он женился на Констанце в соборе Святого Стефана и поселился в городе, который был щедр к таланту ровно настолько, насколько талант умел быть модным.
Однажды вечером она рассказывала ему о письме от сестры — долго, подробно, со смехом в нужных местах. Он кивал, смотрел ей в лицо, даже сказал «да» там, где полагалось. Когда она замолчала и спросила: «Ты вообще слышал хоть слово?» — он честно растерялся. Он слышал. Параллельно с её голосом в нём звучал финал квартета, который он додумывал последние два часа, и голова не умела выключить один звук ради другого.
Констанца не рассердилась. Она просто встала и вышла в другую комнату — тихо, без хлопнувшей двери, что было хуже любого скандала.
VII. ЛОЖА
В 1784 году он вступил в масонскую ложу «Zur Wohltätigkeit». Собрание закончилось поздно; свечи в зале догорали, братья расходились негромко, придерживая друг друга за локоть на тёмной лестнице.
После одного из таких вечеров брат постарше, суховатый и невозмутимый, спросил Моцарта напрямик: не мешает ли ему дар — способность слышать вперёд — испытывать благоговение перед высшим порядком, о котором говорит ложа, если он и без того, по сути, уже видит этот порядок изнутри.
— Порядок — не то, что я слышу, — ответил Моцарт, помедлив. — Порядок — это то, что должно родиться из хаоса нот, беспорядочно лежащих на бумаге, прежде чем я их коснусь. Я не вижу его сверху. Я в нём тону, как в воде, и выплываю с тем, что удержал в руках.
Брат помолчал, потом усмехнулся одними губами:
— Значит, вы не жрец.
— Наверное, нет, — сказал Моцарт и первым рассмеялся.
VIII. ОПЕРА
Работая над «Свадьбой Фигаро», он однажды продиктовал переписчику финал второго акта — семь голосов, сплетённых в единый ансамбль без единой запинки, — прежде чем сам сел за инструмент проверить, работает ли это на бумаге так же, как в голове.
Оно работало.
Да Понте, наблюдавший за этим со своего кресла, долго молчал, потом спросил напрямик: «Вы это слышите, или вычисляете?» Моцарт задумался — по-настоящему, не для эффекта.
— Не знаю, — сказал он. — Может быть, разницы нет.
IX. ПИСЬМО ИЗ ЗАЛЬЦБУРГА
Письмо пришло весной 1787 года: отец тяжело болен.
Он написал ответ — полный уверений, что бояться нечего, — а вечером сел за клавесин, чтобы, как обычно, разложить день по звукам перед сном. Взял привычный аккорд, тот самый, на котором обычно успокаивался.
Аккорд прозвучал чужим. Не фальшивым — просто не его. Будто инструмент вдруг заговорил на языке, который он давно забыл, а не выучил заново.
Он закрыл крышку клавесина и не открывал её три дня.
Через несколько недель пришло второе письмо. Он прочёл его один, в пустой комнате. Тишина после этого была самой обычной тишиной, какая бывает у всех людей.
X. ПУХБЕРГ
Осенью 1789 года Михаэль Пухберг, брат по ложе, сам пришёл на Раухенштайнгассе — не за письмом, а с ответом на письмо, отправленное неделей раньше.
Он застал хозяина дома с сыном Карлом на коленях — мальчику было пять, он тянул отца за рукав, показывая деревянную лошадку с отломанной ногой. Моцарт кивал, чинил лошадку одной рукой, а другой вёл пальцем по нотному листу рядом — не глядя на бумагу, потому что уже знал, что там написано.
Пухберг протянул конверт — меньше, чем просили, ровно настолько, чтобы не обидеть отказом и не разорить себя одолжением.
— Этого хватит до декабря, — сказал он тихо, чтобы не при ребёнке.
Моцарт поблагодарил — искренне, без наигранности, — и, убирая конверт, заметил, что Карл давно замолчал и смотрит на него снизу, ожидая, когда отец вернётся к лошадке. Он не сразу понял, о чём его спрашивают взглядом: часть его всё ещё была в такте, который он вёл пальцем по бумаге.
— Прости, — сказал он сыну не тем тоном, каким говорят с ребёнком, а тем, каким извиняются перед взрослым за невнимание. — Давай лошадку.
Карл протянул игрушку молча, уже без прежней настойчивости.
XI. ЧЕЛОВЕК В СЕРОМ
Летом 1791 года в дом на Раухенштайнгассе постучал незнакомец в сером плаще, без имени, с запечатанным письмом от заказчика, пожелавшего остаться неизвестным. Заказ был прост: заупокойная месса. Цена — щедрая, сроки — не оговорены.
Он собирался отказаться — заказов и без того хватало, и что-то в этом визите отдавало дурным предзнаменованием, которое он предпочитал не трогать напрямую. Он почти отпустил незнакомца с порога.
Потом сел за стол. В комнате было тихо. И в этой тишине снова стоял тот самый аккорд — тот же, что и тридцать лет назад, узнанный сразу. Он взял перо не как ремесленник, берущий заказ, а как человек, откликающийся на голос, назвавший себя по имени.
XII. УЧЕНИК
Заказ не давал покоя, но отвлекла другая работа: в августе того же года он взял с собой в Прагу молодого композитора Франца Ксавера Зюсмайра — писать речитативы для оперы «Милосердие Тита», которую нужно было закончить в немыслимо сжатый срок к коронации.
Зюсмайр был исполнительным, аккуратным человеком. Он внимательно слушал, точно записывал и всё ещё надеялся когда-нибудь понять, откуда у Моцарта появляется музыка.
В карете, по дороге в Прагу, Моцарт продиктовал ему пассаж на слух — просто чтобы проверить, успевает ли рука за голосом. Зюсмайр записал верно, хотя и слишком аккуратно, будто боялся ошибиться в чужом почерке больше, чем в музыке.
— Ты слышишь, куда это идёт дальше?
Зюсмайр покачал головой.
— Нет.
Моцарт кивнул.
— Пиши.
XIII. РЕКВИЕМ
Работа шла урывками — между «Волшебной флейтой», между кашлем, который не проходил. Introitus дался легко. Kyrie он выстроил как фугу, где голоса гонятся друг за другом, никогда не встречаясь.
Зюсмайр сидел рядом за пюпитром, переписывая начисто то, что диктовал учитель. Однажды, дописав Kyrie, Моцарт отложил перо, не сверяя партии, и подвинул лист через стол.
— Перепиши, как есть, — сказал он. — Если что не так — сам решишь, как исправить.
Зюсмайр поднял на него глаза. Моцарт уже смотрел в окно.
XIV. LACRIMOSA
Он дошёл до слов «Lacrimosa dies illa» и вывел восемь тактов вокальной партии, оркестровку наметил пунктиром — для рук, что допишут после, если понадобится.
На девятом такте перо остановилось.
Не потому, что музыка кончилась — она звучала в нём яснее, чем когда-либо, целиком, от первой ноты до последней. А потому, что тело больше не держало руку так долго, как требовала фраза.
Он позвал Констанцу — не проститься, а попросить, чтобы она посидела рядом молча, ничего не рассказывая, просто была тут.
Она села и взяла его за руку. Он ничего не сказал. Она не спросила.
К ночи пятого декабря комната стала тихой той тишиной, какая бывает у всех.
XV. ТИШИНА ПОСЛЕ
Партитура осталась на столе: Introitus и Kyrie — завершены полностью; Dies irae и Lacrimosa — доведены до девятого такта и обрублены.
Франц Ксавер Зюсмайр сидел над ней несколько вечеров, не решаясь начать. Он умел записывать то, что слышал. Но теперь ему предстояло услышать то, чего уже никто не мог повторить.
На пятый вечер он взял перо, посмотрел на оборванную строку — и вывел следующий такт. Не потому, что вдруг понял, как продолжить чужой замысел. А потому, что в комнате, где не было ни единого звука, ему вдруг послышалось что-то — коротко, неуверенно, как будто кто-то напомнил давно забытое имя.
Он записал ноту и не стал перечитывать, что получилось.
Ему было три года, когда он впервые услышал звук, которого никто не издавал.
Отец настраивал клавесин в соседней комнате — терция, квинта, снова терция, — и вдруг мальчик, сидевший на полу среди щепок и конской упряжи, произнёс одну ноту вслух. Не спетую, не сыгранную. Он произнёс её так, как называют цвет или имя.
Леопольд Моцарт вышел из комнаты с недоверчивым лицом человека, поймавшего фокусника на честности. Он взял ноту на клавесине. Она совпала.
— Кто тебе сказал, что это ре? — спросил он.
Мальчик не ответил. Он смотрел не на клавесин, а куда-то мимо него, будто там, в воздухе между инструментом и окном, всё ещё звучало что-то, чего отец не слышал вовсе.
II. КЛАВЕСИН
К четырём годам он находил фальшь раньше, чем она успевала прозвучать до конца. Учитель брал аккорд для урока сестры — и мальчик, не поднимая глаз от игрушки, говорил: «Не так». Оказывалось — верно: одна струна держала натяжение чуть слабее прочих.
Леопольд начал вести дневник его успехов с той же скрупулёзностью, с какой вёл бы бухгалтерскую книгу.
Мальчик не возражал. Он ещё не знал, что можно возражать. Он закрывал глаза посреди комнаты, полной взрослых голосов, и где-то за ними всегда держалась ещё одна нота — недосказанная, невзятая. Она была интереснее всего, что говорили вслух.
III. ДВОР
В шесть лет его усадили за клавесин перед императрицей в Шёнбрунне, и он играл с завязанными глазами — не потому, что так было нужно музыке, а потому, что так было эффектнее для публики.
После концерта маленькая эрцгерцогиня Мария Антония помогла ему подняться, когда он поскользнулся на навощённом паркете. Он поцеловал её в щёку и серьёзно сказал, что женится на ней, когда вырастет. Зал засмеялся.
В карете, на обратном пути, Леопольд долго молчал, потом вдруг сказал, ни к кому не обращаясь: «Я боюсь, что однажды этот зал перестанет смеяться».
Вольфганг ничего не ответил. Он смотрел в окно на убегающие назад холмы — ни тогда, ни после не сказав отцу, что услышал эту фразу до последнего слова.
IV. ДОРОГА
Годы слились в один долгий тракт: Мюнхен, Париж, Лондон, снова Зальцбург, снова дорога.
В карете, между гостиницами, мальчик сочинял симфонии в уме — не записывая, потому что бумага прибывала позже, а музыка не умела ждать. К тому времени, как он добирался до клавесина, произведение было готово целиком, от первой ноты до последней тишины после неё.
Однажды в Лондоне, в дешёвой квартире у Хеймаркета, куда их переселили после того, как отец слёг с горячкой, мальчик сидел рядом с постелью и не сочинял ничего. В голове стояла настоящая, обычная тишина — впервые за долгое время, — и он не мог понять, страшно ему от этого или спокойно.
V. РАЗРЫВ
Архиепископ Коллоредо держал его при дворе Зальцбурга, как держат хорошую упряжную лошадь: кормят вовремя, не бьют без нужды, но и не спрашивают, куда бы она сама хотела бежать.
Весной 1781 года, в Вене, куда архиепископ привёз свою свиту, Моцарт трижды подавал прошение об отставке — и трижды получал в ответ раздражённое молчание. В доме Тевтонского ордена, в приёмной, обер-гофмаршал граф Арко в четвёртый раз попытался его отговорить — не грубо, а с усталой снисходительностью человека, считающего происходящее капризом.
— Вы понимаете, что вас нигде не ждут? — спросил Арко. — Здесь у вас место. Там у вас ничего нет.
— Здесь я не могу работать так, как должен, — сказал Моцарт.
Арко посмотрел на него так, как смотрят на человека, отказывающегося от выгодной сделки из суеверия. Потом, не сказав больше ни слова, взял его за плечо, развернул к двери и вытолкнул на лестницу — не яростно, скорее методично, как выпроваживают надоевшего просителя.
Моцарт вышел на улицу, отряхивая камзол.
VI. ВЕНА И КОНСТАНЦА
Он женился на Констанце в соборе Святого Стефана и поселился в городе, который был щедр к таланту ровно настолько, насколько талант умел быть модным.
Однажды вечером она рассказывала ему о письме от сестры — долго, подробно, со смехом в нужных местах. Он кивал, смотрел ей в лицо, даже сказал «да» там, где полагалось. Когда она замолчала и спросила: «Ты вообще слышал хоть слово?» — он честно растерялся. Он слышал. Параллельно с её голосом в нём звучал финал квартета, который он додумывал последние два часа, и голова не умела выключить один звук ради другого.
Констанца не рассердилась. Она просто встала и вышла в другую комнату — тихо, без хлопнувшей двери, что было хуже любого скандала.
VII. ЛОЖА
В 1784 году он вступил в масонскую ложу «Zur Wohltätigkeit». Собрание закончилось поздно; свечи в зале догорали, братья расходились негромко, придерживая друг друга за локоть на тёмной лестнице.
После одного из таких вечеров брат постарше, суховатый и невозмутимый, спросил Моцарта напрямик: не мешает ли ему дар — способность слышать вперёд — испытывать благоговение перед высшим порядком, о котором говорит ложа, если он и без того, по сути, уже видит этот порядок изнутри.
— Порядок — не то, что я слышу, — ответил Моцарт, помедлив. — Порядок — это то, что должно родиться из хаоса нот, беспорядочно лежащих на бумаге, прежде чем я их коснусь. Я не вижу его сверху. Я в нём тону, как в воде, и выплываю с тем, что удержал в руках.
Брат помолчал, потом усмехнулся одними губами:
— Значит, вы не жрец.
— Наверное, нет, — сказал Моцарт и первым рассмеялся.
VIII. ОПЕРА
Работая над «Свадьбой Фигаро», он однажды продиктовал переписчику финал второго акта — семь голосов, сплетённых в единый ансамбль без единой запинки, — прежде чем сам сел за инструмент проверить, работает ли это на бумаге так же, как в голове.
Оно работало.
Да Понте, наблюдавший за этим со своего кресла, долго молчал, потом спросил напрямик: «Вы это слышите, или вычисляете?» Моцарт задумался — по-настоящему, не для эффекта.
— Не знаю, — сказал он. — Может быть, разницы нет.
IX. ПИСЬМО ИЗ ЗАЛЬЦБУРГА
Письмо пришло весной 1787 года: отец тяжело болен.
Он написал ответ — полный уверений, что бояться нечего, — а вечером сел за клавесин, чтобы, как обычно, разложить день по звукам перед сном. Взял привычный аккорд, тот самый, на котором обычно успокаивался.
Аккорд прозвучал чужим. Не фальшивым — просто не его. Будто инструмент вдруг заговорил на языке, который он давно забыл, а не выучил заново.
Он закрыл крышку клавесина и не открывал её три дня.
Через несколько недель пришло второе письмо. Он прочёл его один, в пустой комнате. Тишина после этого была самой обычной тишиной, какая бывает у всех людей.
X. ПУХБЕРГ
Осенью 1789 года Михаэль Пухберг, брат по ложе, сам пришёл на Раухенштайнгассе — не за письмом, а с ответом на письмо, отправленное неделей раньше.
Он застал хозяина дома с сыном Карлом на коленях — мальчику было пять, он тянул отца за рукав, показывая деревянную лошадку с отломанной ногой. Моцарт кивал, чинил лошадку одной рукой, а другой вёл пальцем по нотному листу рядом — не глядя на бумагу, потому что уже знал, что там написано.
Пухберг протянул конверт — меньше, чем просили, ровно настолько, чтобы не обидеть отказом и не разорить себя одолжением.
— Этого хватит до декабря, — сказал он тихо, чтобы не при ребёнке.
Моцарт поблагодарил — искренне, без наигранности, — и, убирая конверт, заметил, что Карл давно замолчал и смотрит на него снизу, ожидая, когда отец вернётся к лошадке. Он не сразу понял, о чём его спрашивают взглядом: часть его всё ещё была в такте, который он вёл пальцем по бумаге.
— Прости, — сказал он сыну не тем тоном, каким говорят с ребёнком, а тем, каким извиняются перед взрослым за невнимание. — Давай лошадку.
Карл протянул игрушку молча, уже без прежней настойчивости.
XI. ЧЕЛОВЕК В СЕРОМ
Летом 1791 года в дом на Раухенштайнгассе постучал незнакомец в сером плаще, без имени, с запечатанным письмом от заказчика, пожелавшего остаться неизвестным. Заказ был прост: заупокойная месса. Цена — щедрая, сроки — не оговорены.
Он собирался отказаться — заказов и без того хватало, и что-то в этом визите отдавало дурным предзнаменованием, которое он предпочитал не трогать напрямую. Он почти отпустил незнакомца с порога.
Потом сел за стол. В комнате было тихо. И в этой тишине снова стоял тот самый аккорд — тот же, что и тридцать лет назад, узнанный сразу. Он взял перо не как ремесленник, берущий заказ, а как человек, откликающийся на голос, назвавший себя по имени.
XII. УЧЕНИК
Заказ не давал покоя, но отвлекла другая работа: в августе того же года он взял с собой в Прагу молодого композитора Франца Ксавера Зюсмайра — писать речитативы для оперы «Милосердие Тита», которую нужно было закончить в немыслимо сжатый срок к коронации.
Зюсмайр был исполнительным, аккуратным человеком. Он внимательно слушал, точно записывал и всё ещё надеялся когда-нибудь понять, откуда у Моцарта появляется музыка.
В карете, по дороге в Прагу, Моцарт продиктовал ему пассаж на слух — просто чтобы проверить, успевает ли рука за голосом. Зюсмайр записал верно, хотя и слишком аккуратно, будто боялся ошибиться в чужом почерке больше, чем в музыке.
— Ты слышишь, куда это идёт дальше?
Зюсмайр покачал головой.
— Нет.
Моцарт кивнул.
— Пиши.
XIII. РЕКВИЕМ
Работа шла урывками — между «Волшебной флейтой», между кашлем, который не проходил. Introitus дался легко. Kyrie он выстроил как фугу, где голоса гонятся друг за другом, никогда не встречаясь.
Зюсмайр сидел рядом за пюпитром, переписывая начисто то, что диктовал учитель. Однажды, дописав Kyrie, Моцарт отложил перо, не сверяя партии, и подвинул лист через стол.
— Перепиши, как есть, — сказал он. — Если что не так — сам решишь, как исправить.
Зюсмайр поднял на него глаза. Моцарт уже смотрел в окно.
XIV. LACRIMOSA
Он дошёл до слов «Lacrimosa dies illa» и вывел восемь тактов вокальной партии, оркестровку наметил пунктиром — для рук, что допишут после, если понадобится.
На девятом такте перо остановилось.
Не потому, что музыка кончилась — она звучала в нём яснее, чем когда-либо, целиком, от первой ноты до последней. А потому, что тело больше не держало руку так долго, как требовала фраза.
Он позвал Констанцу — не проститься, а попросить, чтобы она посидела рядом молча, ничего не рассказывая, просто была тут.
Она села и взяла его за руку. Он ничего не сказал. Она не спросила.
К ночи пятого декабря комната стала тихой той тишиной, какая бывает у всех.
XV. ТИШИНА ПОСЛЕ
Партитура осталась на столе: Introitus и Kyrie — завершены полностью; Dies irae и Lacrimosa — доведены до девятого такта и обрублены.
Франц Ксавер Зюсмайр сидел над ней несколько вечеров, не решаясь начать. Он умел записывать то, что слышал. Но теперь ему предстояло услышать то, чего уже никто не мог повторить.
На пятый вечер он взял перо, посмотрел на оборванную строку — и вывел следующий такт. Не потому, что вдруг понял, как продолжить чужой замысел. А потому, что в комнате, где не было ни единого звука, ему вдруг послышалось что-то — коротко, неуверенно, как будто кто-то напомнил давно забытое имя.
Он записал ноту и не стал перечитывать, что получилось.
Сезон 1
2026 © Искандар Кадыров • Объект интеллектуального и авторского права. (18+)
Смотрите также