«Театр»

Литературный паспорт:

1. Литературный проект: ИНКУБАТОР^™
2. Цикл: I. «Порог»
3. Автор: Искандар Кадыров
4. Возрастной ценз: 18+
5. Новелла: «Театр»
6. Жанр: Философская проза · Магический реализм · Притча об искусстве
7. Слоган: Форма уже завершена.

Анонс
Полтора года он создавал мир, который должен был существовать только на сцене. Но что делать, если однажды декорации начинают помнить больше, чем их создатель?

Хештеги
#театр #искусство #время #форма #творчество #философскаяпроза #Инкубатор

О литературном проекте
ИНКУБАТОР^™ — цикл философских новелл Искандара Кадырова на стыке интеллектуальной прозы, психологической драмы, социальной сатиры и антиутопической литературы.

Я не был знаком с Лукасом Ф. — театральным художником, чьё имя ничего не скажет читателю программок, но чья единственная работа, о которой пойдёт речь ниже, заслуживает, на мой взгляд, большего внимания, чем ей уделила скудная заметка в некрологе одной провинциальной газеты. Меня познакомила с этой историей вдова директора того самого театра, показавшая мне переписку, два экземпляра одной и той же сметы, датированные с разницей в семь лет, и модель сцены в масштабе 1:20, которую она хранила, по её словам, «потому что выбросить было бы кощунством, а объяснить кому-либо — невозможно». Среди прочих бумаг она передала мне и рабочую тетрадь Лукаса, в которую он, по своему обыкновению, вписывал разделы будущей постановки заранее, ещё до того, как декорации существовали иначе, чем в его руках, — тетрадь, чья рубрикация, признаюсь, поразила меня больше, чем сама история, которую она обрамляет.

Задача, которую я перед собой ставлю, скромна: не пересказать биографию Лукаса, а рассмотреть с должным вниманием факт, который сама вдова считала второстепенным курьёзом, а я — центральным событием этой истории. Факт таков: Лукас Ф. дважды, с промежутком в семь лет, создал одну и ту же постановку «Тысячи и одной ночи» — идентичную до последней складки пурпурной драпировки, до угла, под которым свет ложился в шёлк, до подписи L. в правом нижнем углу последнего эскиза. Первая постановка была отменена письмом с гербовой печатью за день до премьеры. Вторая состоялась и имела успех.

Поверхностный ум увидит здесь историю упорства: художник, которому отказали, повторил попытку и добился своего. Я утверждаю обратное. Вторая постановка Лукаса Ф. неизмеримо богаче первой — притом что они тождественны в каждой материальной детали, — и в этом тождестве заключён весь философский интерес случая.

I

Примечательно уже само деление, которое Лукас — по причинам, известным, вероятно, только ему, — придал этой истории заранее, ещё когда она не была ничем, кроме замысла. Тетрадь открывается разделом, озаглавленным просто «Увертюра», — заглавие в высшей степени странное для человека, создающего не музыку, а декорации, если не видеть в нём того, что вижу я: признания в том, что сам театр, вне зависимости от того, что на его сцене происходит, есть законченное произведение, предшествующее любой конкретной постановке. В этом разделе Лукас с почти литургической тщательностью описывает не дворец Шехерезады, а сам зал: позолоту, которая «давно перестала быть украшением» и стала «памятью стен»; бархат партера, хранящий тепло тысяч вечеров «с той бережностью, которая бывает только у вещей, никогда не знавших ни одного равнодушного прикосновения»; пыль на планшете сцены, лежащую слоями, «как архив». Он завершает это описание фразой, которую я считаю ключом ко всему дальнейшему: «Этот театр видел почти всё. Но не это».

Вопрос, который эта увертюра оставляет открытым и на который отвечает лишь вся последующая история: что именно из виденного театром за века существования является исключением, ради которого стоило написать эти строки заранее, прежде чем оно случилось?

II

Раздел, который Лукас озаглавил «Акт I. Первое воплощение», — назовём условно Театр (1) — был трудом чистого воображения: полтора года труда, в течение которых мир «Тысячи и одной ночи» существовал только как возможность, как модель на столе, как эскиз углём и гуашью, на котором Шехерезада смотрела со стены «тем терпением, которое бывает только у людей, знающих, чем всё закончится». Купол, арки, шёлк цвета сапфирового неба — всё это в «Первом воплощении» было, если позволительно так выразиться, невинным: созданным без памяти о том, что оно уже было создано, — потому что ничего подобного прежде не существовало.

Раздел заканчивается коротко и сухо, без единого слова комментария со стороны самого Лукаса, — только письмо, вклеенное в тетрадь целиком, с гербовой печатью и тремя вежливыми абзацами, из которых для истории значима одна строка: «Дата не подтверждена».

III

Между двумя актами в тетради стоит страница, на которой нет ничего, кроме заголовка «Антракт» — и пустоты под ним. Я останавливаюсь на этой пустоте с бо́льшим вниманием, чем читатель, вероятно, сочтёт нужным. Семь лет, вместившиеся между отменённой премьерой и новым заказом, обстоятельства которых вдова не сочла нужным мне изложить (да они, по существу, и не важны для моего рассуждения), уместились у Лукаса на одной странице без текста. Антракт в театре — это не отсутствие спектакля, а его временная приостановка при неизменной готовности продолжения; называя этим словом семь лет собственной жизни, Лукас, сам того не подозревая, сделал признание пророческое: он не считал «Первое воплощение» завершённым или отменённым — он считал его прерванным. Пустая страница, таким образом, — не пробел в летописи, а точный протокол ожидания.

IV

Раздел «Акт II. Второе воплощение» и есть собственно предмет моего интереса. Свидетельство очевидца — самого Лукаса, зафиксированное на этих страницах его собственной рукой, — не оставляет сомнений в его намерении: он не консультировался с прежними эскизами. Купол дворца получился с первого раза, пропорция легла сама, «как будто рука помнила что-то, чего не помнила голова». Масштаб 1:20 он выбрал не задумываясь — тот же масштаб, что и семь лет назад, хотя, по его собственным словам в той же тетради, он более не помнил точных цифр первой работы. Он поставил подпись L. в правом нижнем углу последнего эскиза «от руки, не думая» — жестом, идентичным первому, но без памяти о нём.

Вот в чём состоит существенное различие, ускользающее от поверхностного взгляда: «Первое воплощение» было созданием мира, которого прежде не было. «Второе воплощение», идентичное ему до последней складки шёлка, было созданием мира, которого прежде не было — ещё раз. И вторая невинность неизмеримо труднее первой, потому что она, в отличие от первой, происходит не в отсутствие опыта, а вопреки ему.

Читатель, знакомый с моим давним рассуждением о Пьере Менаре, авторе нескольких глав «Дон Кихота», написанных слово в слово так, как их написал Сервантес, — но написанных не переписыванием, а порождённых заново из иного опыта, иного века, иной судьбы, — узнает здесь тот же принцип, применённый не к слову, а к форме. Текст Менара, тождественный тексту Сервантеса на бумаге, неизмеримо богаче его по смыслу — именно в силу того, что написан человеком XX века, для которого архаизм уже не был естественным языком, а был выбором, обременённым всей тяжестью пройденных веков.

Аналогично: декорации «Второго воплощения», тождественные декорациям «Первого» до последней детали, неизмеримо богаче их — ибо созданы рукой, уже однажды создавшей их и однажды их потерявшей. Купол «Первого воплощения» был куполом надежды. Купол «Второго», физически неотличимый от первого, был куполом человека, знающего цену тому, что письмо с гербовой печатью может в любой момент сообщить: «Дата не подтверждена».

V

Директор театра, присутствовавший на монтаже второй постановки, произнёс — по свидетельству вдовы — фразу, которую я склонен считать случайно точной формулировкой центральной темы всей этой истории: «Теперь это живёт само».

Лукас, по её словам, не обернулся.

Я задержусь на этом умолчании. «Само» — от кого отделяется форма, когда начинает жить сама? Ответ, который подсказывает вся логика повторения: она отделяется не от материала — шёлк остаётся шёлком, золото золотом, — а от намерения. «Первое воплощение» было всецело намерением: пятнадцать месяцев труда, обращённых к дате, которая должна была наступить. Когда дата не наступила, намерение осталось висеть в пустоте — в той самой пустоте, которую Лукас позже озаглавит «Антракт». «Второе воплощение», повторяя первое до мельчайшей складки, лишено этого висящего намерения — ибо оно уже однажды не состоялось и, следовательно, ничего более не должно доказать.

VI

Последний раздел тетради озаглавлен одним словом — «Занавес» — и содержит не более трёх строк, вписанных, судя по нажиму пера, значительно позже самого события, которое они описывают: овацию, вставший единым движением зал, «счастье узнавания» на лицах. Примечательно то, чего в этих строках нет: ни слова о зрителях. Лукас пишет только одно: он смотрел не в зал, а на опустевшую сцену, где «золото продолжало светиться после того, как погасли прожекторы», где «пурпур держал форму», где «синий шёлк лежал в складках, каждая из которых была точно там, где должна была быть».

Я делаю вывод, показавшийся мне при первом чтении рискованным, а теперь — единственно возможным: тот, кто озаглавил последнюю страницу «Занавесом», прекрасно понимал, что занавес закрывает зал, но не форму. Форма была закончена — не в тот вечер, когда зал аплодировал ей, а семью годами раньше, в утро, когда пришло письмо, о котором говорилось выше. Второе воплощение лишь сделало эту завершённость видимой; занавес лишь сделал её окончательной для тех, кто в зале, — но не для формы, которая, по всей логике этой тетради, была завершена задолго до того, как для неё придумали слово «занавес».

Мне остаётся отметить одну деталь, к которой вдова относилась с суеверной осторожностью и которую я привожу без комментария, предоставляя читателю делать собственные выводы: модель сцены в масштабе 1:20, хранившаяся у неё, — та самая, с куполом дворца и небом из лазурита, — принадлежала, по её уверению, «Первому воплощению». Модели «Второго» она мне не показала. «Он сказал, — рассказывала вдова, — что вторая модель ему не понадобилась. У него уже была одна».

Тетрадь, впрочем, заканчивается не на «Занавесе». Последняя страница, идущая уже за пределами всякой рубрикации, содержит одну строку без заголовка, которую я счёл нужным сохранить в оригинальном виде: «Форма была закончена».