Финеас Тейлор Барнум «Всё, кроме любви»

Площадь пахла лошадиным потом, подгоревшим сахаром и рекой, которая была где-то рядом, но её никогда не было видно за рядами палаток. Пыль висела в воздухе так плотно, что вечернее солнце превращалось в медный круг, который можно было бы потрогать, если бы кто-нибудь протянул руку.

Мальчик сидел на перевёрнутом бочонке у самого края площади и считал, сколько людей пройдёт мимо, прежде чем кто-то из них улыбнётся. Обычно на десятерых находился один.

Женщина в сером платке торговалась с зеленщиком за пучок редиса, и лицо её было как сжатый кулак. Старик у стены пересчитывал монеты в жестяной банке — губы его двигались беззвучно, снова и снова, будто счёт мог вдруг не сойтись. Ребёнок тянул мать за рукав, а она отдёргивала руку, не глядя вниз, занятая какими-то своими взрослыми неприятностями, которые всегда были важнее детских.

А потом на площади остановилась повозка.

Она ничем не отличалась от других — рассохшееся дерево, колесо, примотанное верёвкой вместо утраченной спицы. Но человек, который слез с неё, двигался иначе, чем все остальные. Он не спешил. Он словно уже знал, что площадь скоро повернётся к нему целиком, и не видел смысла торопить то, что и так случится.

Он развернул кусок красной ткани на земле, вытащил из мешка что-то небольшое, завёрнутое в бумагу, и замер — не как человек, который готовится, а как человек, который ждёт, чтобы его заметили.

Заметили не сразу. Сначала мимо прошли ещё трое. Потом остановился ребёнок — тот самый, которого мать всё ещё держала за рукав, — и уже не тянул руку прочь, а тянул её к красной ткани.

Мальчик на бочонке смотрел не на ткань.

Он смотрел на мать.

Её лицо, минуту назад собранное в узел из чужих забот, вдруг разошлось — не улыбкой, а чем-то более ранним, чем улыбка: тем движением бровей, с которым человек забывает, что он куда-то спешил.

Человек с повозки развернул бумагу. Мальчик уже не смотрел туда. Старик у стены перестал считать монеты. Банка так и осталась в его руке, наклонённая, будто он забыл, зачем её держит.

Кто-то ахнул — коротко, по-детски, хотя ахнул взрослый мужчина в фартуке мясника; нож остался у него в руке, а разделочная колода — нетронутой. Кто-то засмеялся тем смехом, каким смеются не над шуткой, а от неожиданности, что мир вдруг оказался больше, чем был минуту назад.

Мальчик так и не разглядел фокус. Позже он пытался вспомнить — было ли это исчезновение монеты, или превращение платка, или что-то с огнём, — и не мог. Память держала не предмет. Она держала лица.

Женщина в сером платке больше не торговалась. Редис так и остался лежать непроданным между ней и зеленщиком, который тоже забыл о своём товаре.

Мальчик слез с бочонка и подошёл ближе — не к красной ткани, а к самому краю толпы, туда, откуда было видно не представление, а зрителей. Мясник всё ещё держал нож — и всё ещё не резал. Монета над жестяной банкой старика зависла между пальцами, не падая. Мать больше не держала ребёнка за рукав — теперь их руки были сплетены, ладонь в ладони.

Человек с повозки уже сворачивал красную ткань. Никто не запомнил его имени — его никто и не спросил. Через минуту площадь снова пахла лошадиным потом и подгоревшим сахаром, и река была там же, где и всегда, невидимая за палатками.

Мальчик остался стоять на краю площади ещё долго после того, как повозка уехала.

Позже он забыл имя человека, который показал тот фокус.

Но он никогда не забыл лица людей, которые ему поверили.

К осени мальчик уже знал, где на площади садится солнце, и знал, что в этот час у стены остаётся длинная тень, в которую никто не заглядывает просто так.

Он оторвал угол от старой афиши — той самой, что неделями висела у лавки зеленщика и уже отклеилась с одного края. Обратная сторона была чистой. Он разгладил бумагу о колено, взял огрызок карандаша, украденный у школьного учителя ещё летом, и написал одно слово: «Тайна».

Больше он ничего не написал. Ни что, ни где, ни за сколько.

Он вырезал из бумаги десять прямоугольников — все одинакового размера, каждый с этим единственным словом, — и сложил их стопкой в кармане.

Первым подошёл мальчишка с соседней улицы, тот, что вечно ходил с разбитой губой и без гроша, но в тот день у него была монета — он выиграл её, катая орехи о стену сарая.

— За что платить-то?

— За то, что там, в тени, — сказал мальчик и кивнул в сторону стены.

Монета легла в ладонь тёплой стороной вверх. Бумага перешла в другую сторону.

Мальчишка с разбитой губой пошёл к тени за стеной — медленно, потом быстрее, будто боялся, что там, за углом, кто-то передумает и всё исчезнет раньше, чем он дойдёт.

Мальчик остался стоять на месте, сжимая монету, и смотрел на его спину. На то, как у мальчишки изменилась походка — плечи расправились, шаг стал шире, будто он уже нёс в себе что-то, чего не было в кармане минуту назад.

За углом не было ничего. Была только тень, кошка, спавшая на перевёрнутом ящике, и щель в заборе, через которую виднелся соседний двор с бельём на верёвке.

Мальчишка вернулся не сразу. Когда он вышел из-за угла, лицо у него было таким, каким бывает лицо человека, который решил для себя, что видел больше, чем видел на самом деле. Он никому не сказал, что там было. Он просто прошёл мимо остальных детей с видом человека, у которого теперь есть то, чего нет у них.

К вечеру все десять бумажных прямоугольников разошлись.

Мальчик сидел у стены и держал в кулаке десять монет — а вместе с ними что-то ещё, чему пока не было названия. Каждая монета была тёплой с той стороны, которой её держали в кулаке перед тем, как отдать.

Он не потратил ни одной. Он просто пересыпал их из ладони в ладонь, слушая звон, и думал о бумаге — о том, что клочок афиши со словом, которое ничего не объясняло, оказался достаточным, чтобы десять человек по очереди пошли за угол, туда, где не было ничего, кроме тени и спящей кошки, — и вернулись оттуда с лицом, которое сами для себя выбрали.

Бумага ничего не открывала. Тень за стеной была той же тенью для всех.

Но между рукой, которая отдавала монету, и рукой, которая отдавала бумагу, происходило что-то, что мальчик пока не мог назвать, но уже точно знал, что хочет повторить это снова.

В тот вечер он не пошёл домой сразу.

Он сидел за сараем зеленщика, там, где пахло гнилыми яблоками, и высыпал монеты на колено — все десять, одну за другой. Раскладывал их рядами. Сначала по пять, потом снова смешал и разложил по-другому — просто чтобы подержать их в руках подольше.

Каждая монета была тёплой — не от солнца, оно уже село, а от чужих ладоней. Он подносил их по одной к уху, будто в них ещё можно было расслышать что-то — не звон, а шаги мальчишек, которые шли за угол и возвращались другими.

Ему было хорошо. Не так, как бывает хорошо от сытости, а иначе — будто в груди осталось немного того чувства, которое он видел на чужих лицах весь день.

Он вспоминал плечи мальчишки с разбитой губой, расправившиеся, как будто под курткой у него выросли крылья. Вспоминал, как девочка, купившая билет предпоследней, вернулась из-за угла и долго молчала, прежде чем сказать остальным что-то шёпотом. Это было её теперь, не его.

Он ссыпал монеты обратно в карман и вдруг поймал себя на том, что не помнит лица троих из десяти.

Он попытался вспомнить лицо седьмого — и не смог. Помнил только звук монеты, упавшей в его ладонь чуть более уверенно, чем предыдущие, будто рука уже начала привыкать к движению.

Это не расстроило его. Скорее удивило.

Он снова разложил монеты в один длинный ряд и стал считать вслух, тихо, одними губами: раз, два, три...

И где-то на седьмой монете внутри него шевельнулась не мысль ещё, а вопрос без слов, почти телесный, как голод: если завтра он повторит это снова — будут ли лица такими же?

Вопрос не испугал его. Он был слишком новым для страха.

Он ссыпал монеты в карман все разом и встал.

Сарай зеленщика отбрасывал длинную тень — и она казалась мальчику меньше, чем утром, не потому, что стемнело, а потому, что он уже знал, что там, внутри неё, ничего нет, и знание это больше не пугало, а грело, как чужая тайна, которую он теперь единственный держал в кармане вместе с монетами.

Он ещё не знал слова для того, что случилось с ним за этот день.

Но рука в кармане уже привычно перебирала монеты, как будто делала это давно.

К тому времени, когда на площадях уже знали его не как мальчишку с бумажными билетами, а как молодого человека, который умел собрать толпу у сколоченного из досок помоста, он привык к одному правилу: любое лицо можно изменить, если знать, с какой стороны к нему подойти.

В тот вечер помост стоял у трактира, и народу собралось больше обычного. Он говорил, показывал, тянул паузу ровно там, где нужно, — и видел, как по рядам одно за другим загораются знакомые лица: рты приоткрываются, брови ползут вверх, кто-то толкает соседа локтем.

Кроме одного.

Женщина стояла у самого края. Она смотрела на него так же внимательно, как остальные, — но её лицо не двигалось. Не хмурилось, не улыбалось. Просто спокойное, ровное внимание — такое, каким смотрят не на фокус, а на человека, который его показывает.

Он попробовал снова — сместил паузу, добавил ту фразу, что всегда срабатывала безотказно. Ряды позади неё отозвались дружным вздохом.

Она — нет.

После представления она осталась стоять у помоста.

— Вы не купили билет, — сказал он.

— Мне не нужно было представление, — ответила она.

— Тогда зачем вы здесь стояли?

— Я смотрела, как вы смотрите на них. — Она помолчала. — А потом мне стало интересно другое.

— Что же?

— Когда вы сами в последний раз чему-нибудь удивлялись?

Он рассмеялся — коротко, привычно. Но смех прозвучал в пустом вечернем воздухе иначе, чем звучал на помосте, — тоньше, будто у него не хватило под ним обычной опоры.

Она не стала дожидаться ответа. Кивнула и пошла прочь, в сторону трактира.

Он остался стоять у помоста один и попытался вспомнить, когда в последний раз чьё-то лицо удивляло его самого, а не наоборот.

Тысячи лиц менялись от одного его слова. Но впервые он запомнил лицо, которое не изменилось ни на секунду, — и почему-то помнил его дольше, чем все остальные вместе взятые.

Афиши теперь клеили за него — люди, которых он никогда не встречал, в городах, где он ни разу не бывал.

Однажды утром ему принесли свежую, ещё пахнущую типографской краской. Буквы на ней были высотой в две его ладони. Его имя занимало верхнюю треть листа — крупнее, чем название самого представления. Он долго держал афишу на вытянутых руках, будто взвешивал её, и вспомнил клочок старой рекламы зеленщика, оторванный когда-то за сараем, — чистую обратную сторону, слово «Тайна», написанное его собственной неровной рукой.

Теперь слово писали за него. И писали не «тайна» — писали его имя.

У кассы в тот вечер стояла очередь длиной в квартал. Кто-то протягивал деньги кассиру, не спрашивая, что за ними скрывается. Раньше он сам придумывал вопрос, на который у покупателя не было ответа. Теперь покупатели платили раньше, чем успевали задать вопрос себе.

Билет уже не открывал дверь в тень за сараем.

Билетом была его собственная фамилия, напечатанная над входом.

Он вышел на сцену — и зал ахнул раньше, чем он успел произнести хоть слово. Он стоял посреди этого звука, как стоит человек посреди ливня, зная, что вымокнет с головы до ног, и находя в этом почти физическое удовольствие.

Контора, которую он открыл за год до этого в комнате над лавкой шляпника, разрослась в два этажа. На стене висела карта, утыканная булавками, — каждая означала город, где показывали представление с его именем, даже если самого его там никогда не было.

В газетах его называли человеком, который продаёт невозможное. Он читал эти строки не без удовольствия.

Он давно перестал считать монеты по одной. Теперь их привозили в мешках и взвешивали.

Иногда, засыпая после особенно долгого дня, он пытался вспомнить тот давний звон — тёплую монету, поднесённую к уху, — и не мог. Звук остался где-то в детстве, слишком тихий, чтобы пробиться сквозь гул тысячи голосов.

Он не жалел об этом. Гул был больше. Гул был лучше.

Ему просто иногда снилась тишина — не как потеря, а как забытая мелодия, которую он больше не мог напеть, даже если бы захотел.

Молодой артист — новичок в труппе, ещё не растерявший привычку краснеть под гримом, — застал его за кулисами в тот вечер, когда занавес только опустился, а зал за ним всё ещё шумел.

Он держал в руках простую деревянную шкатулку, которая на сцене превращалась в нечто иное.

— Мистер Барнум. Но ведь это не настоящее.

Он отодвинул край занавеса — на палец, не больше. В третьем ряду смеялся мальчик, дёргая отца за рукав. В проходе старик медленно надевал шляпу, и лицо его было таким, каким бывает лицо человека, который на два часа забыл, сколько ему лет.

— А ты думаешь, они пришли сюда за настоящим?

Молодой артист промолчал.

— У каждого из них дома есть настоящее, — продолжил он, опуская край занавеса. — Скучные счета. Больная спина. Жена, которая молчит за ужином, потому что сказать больше нечего. Настоящего у них достаточно.

Он повернулся к юноше.

— Они пришли сюда за тем, что почувствуют, когда поверят.

Он взял шкатулку у него из рук, повертел её, показывая скрытую защёлку, невидимую со стороны зала.

— Люди платят не за то, что есть. Они платят за то, во что можно поверить.

— А если они узнают? Что там нет ничего?

Он покачал головой.

— Это не обман, мальчик. Обман — это когда ты берёшь у человека то, что у него было. А я даю им то, чего у них не было.

Он положил руку юноше на плечо и пошёл прочь, за кулисы.

За занавесом зал наконец опустел. Осталась только уборщица, подметавшая пол, да запах угасающих ламп рампы.

Он прошёл мимо пустой сцены не оглядываясь.

Люди платят не за то, что есть.

Он повторял эту фразу себе так часто, что она давно перестала быть наблюдением и стала частью того, чем он дышал.

Представление отменили из-за дождя. Кассир вернул билеты, рабочие сцены разошлись раньше обычного, и он остался в театре один.

Постоял у входа, глядя на пустую улицу сквозь стеклянные двери, потом повернул обратно — в зал.

Кресла стояли рядами, ровными, как всегда перед представлением, но в этой ровности не было ожидания. Была просто мебель.

Он поднялся на сцену с тёмной стороны и встал посреди неё, глядя в зал так, как в другие вечера зал глядел на него.

Кресла молчали.

Он попытался вспомнить тишину из детства — ту, за сараем зеленщика, где он пересчитывал десять монет и слышал в ней голоса ушедших покупателей. Тогда тишина была полна.

Сейчас в ней не было ничего похожего. Она стирала эхо тысячи вчерашних голосов, как вода стирает след на песке, — быстро, без сожаления.

Он произнёс вслух одну из своих обычных реплик — просто чтобы услышать собственный голос в пустом зале.

Голос прозвучал странно. Слово, сказанное залу, было инструментом. То же слово, сказанное пустым креслам, оказалось просто звуком.

Он замолчал.

Не аплодисментов ему не хватало — их звук он слишком хорошо знал, чтобы путать с чем-то другим. Не денег — они лежали в конторе, надёжно записанные в гроссбухах.

Он не смог вспомнить, когда в последний раз оставался где-нибудь один — не после представления, не в перерыве между делами, а просто один. Годы выстроились сплошной чередой сцен, поездов, контор, гостиничных номеров.

Дождь за стенами усилился, забарабанил по крыше — случайный, ничем не управляемый звук, показавшийся ему почему-то честнее любого зрительского гула: он не был обращён к нему, не требовал ничего, просто существовал сам по себе.

Он спустился со сцены не с той стороны, откуда обычно уходил, а прямо через зал — между рядами пустых кресел, которые теперь показались ему просто деревом и обивкой, ничего не обещающими сами по себе.

У выхода он оглянулся один раз.

Зал молчал — но теперь эта тишина показалась чем-то более постоянным, чем-то, что не зависело от того, придёт ли он завтра снова.

Он вышел под дождь без зонта и впервые за долгое время шёл по улице медленно, позволяя дождю идти рядом — единственному, кто в тот вечер составил ему компанию, ничего не требуя взамен.

Он не видел её три года. Письмо от общего знакомого сообщило, что она снова в городе, ненадолго, проездом.

Он узнал об этом во вторник. К пятнице театр стоял закрытым для всех, кроме одного человека.

Он распорядился вынести из зала все кресла, кроме одного — единственного, поставленного точно в центре. Привёз трёх музыкантов из соседнего города и заставил их репетировать одну и ту же мелодию восемь раз, пока звук не лёг ровно туда, куда было нужно.

Он приказал зажечь только те лампы, что давали тёплый, почти домашний свет. Собрал по городу редкости: механическую птицу в клетке, певшую четыре ноты; крошечную модель корабля в грецком орехе; отрез шёлка такого синего, какого не было больше нигде в стране.

Она вошла в пустой театр, остановилась у входа, и на секунду её лицо, три года назад не поддавшееся ни одному приёму, показалось ему таким же неприступным.

Но оно дрогнуло.

Птица раскрыла крылья и пропела свои четыре ноты в полной тишине зала. Музыканты вступили ровно там, где было рассчитано.

Она вздохнула — тем самым вздохом, каким когда-то вздыхали ряды зрителей, — и на глазах у неё блеснули слёзы, настоящие, не заказанные ни одним из его приёмов.

— Это прекрасно, Барнум. Это правда прекрасно.

Она коснулась его руки — тепло, искренне.

Он ждал чего-то другого.

Она смотрела на представление.

Она не смотрела на него.

Она провела рукой по шёлку, спросила о птице, засмеялась, когда корабль в орехе покачнулся от сквозняка, — и всё это было настоящим, тёплым, живым.

Просто это было не то, за чем он посылал письмо в четверг вечером.

Когда музыка закончилась и последняя лампа медленно погасла, она обняла его — крепко, благодарно — и сказала, что никогда не забудет этот вечер.

Он знал, что она сказала правду.

Он проводил её до двери, помог накинуть плащ, пожелал доброго пути тем же голосом, каким прощался с публикой после каждого представления, — ровным, тёплым, отработанным до совершенства.

Когда за ней закрылась дверь, он остался один в зале, среди птицы, всё ещё сложившей крылья, среди темнеющего без света шёлка.

И где-нибудь в её памяти этот вечер останется птицей, музыкой, светом — всем тем, что он создал.

А где среди этого останется он сам, он не умел спросить.

В зале, где ради него в тот вечер поднялась тысяча человек, были банкиры, чьи состояния измерялись континентами; писатель, чью книгу он читал ещё мальчишкой; человек, приехавший из-за границы, чтобы увидеть то, что весь мир уже называл его именем.

Он вышел — и зал не просто ахнул. Он поднялся весь, разом. Звук этого движения был гуще любого аплодисмента, который он слышал за всю жизнь.

Где-то на середине этой долгой минуты он поймал себя на мысли, которая никогда прежде не приходила ему в голову на сцене: он хотел, чтобы кто-то из этого зала посмотрел на него не так, как смотрели остальные.

Банкир аплодировал, глядя на возможность, которую он собой олицетворял. Писатель кивал, как кивает профессионал профессионалу. Человек из-за океана снимал шляпу — жест, адресованный не Барнуму, а легенде с его именем.

Ни одно из этих лиц не смотрело туда, куда он хотел бы.

После, в комнате для самых важных гостей, его окружили рукопожатиями, предложениями, комплиментами, оформленными так изящно, что их можно было бы напечатать в газете без единой правки.

Ему хотелось не похвалы. Ему хотелось повернуться к кому-нибудь одному и сказать без всякой сцены, без приёма, без паузы, отработанной годами: сегодня был лучший вечер моей жизни.

Он оглядел комнату в поисках лица, которому можно было бы это сказать.

Банкир говорил с другим банкиром. Писатель уже беседовал о ком-то третьем. Человек из-за океана рассматривал часы, прикидывая время до поезда.

Он улыбнулся всем сразу — той самой улыбкой, что срабатывала безотказно уже двадцать лет, — и никто в комнате не заметил, что за ней ничего не было сказано.

Поздно ночью, один, у окна с видом на город, светившийся тысячами чужих окон, он перебирал имена — знакомых, партнёров, артистов труппы, даже женщину из театра три года назад, — и ни одно из них не подходило до конца.

Тысяча человек в тот вечер стояли ради него.

И ни одному из них он не мог бы сказать простую фразу без риска, что она прозвучит как ещё одна реплика роли, которую он играл слишком долго, чтобы теперь из неё выйти.

Она снова оказалась в городе, проездом. Они встретились случайно, у театральной кассы. Дождь накрапывал так же, как в тот вечер несколько лет назад, только теперь не мешал ничему.

Разговор шёл о том, что дорога от вокзала теперь занимает вдвое больше времени из-за новой стройки, о том, что зима обещает быть суровой, о том, что театр недавно перекрасили и цвет получился слишком тёмным.

— Хорошее было представление, — сказала она, вспомнив последний вечер.

— Спасибо, — ответил он ровно столько тепла, сколько полагалось по многолетней привычке.

Они дошли до перекрёстка. Она остановилась, поправила зонт, взглянула на него тем самым спокойным взглядом, который он помнил ещё с их первой встречи у помоста.

— На сцене ты совсем другой.

Он ждал продолжения.

Продолжения не было.

— Другой — в каком смысле?

Она пожала плечами — не уклончиво, а так, будто сама фраза уже была полным ответом.

— Просто другой. До свидания, Барнум.

И свернула за угол.

Он пошёл дальше один, и фраза шла рядом с ним, не давая покоя не потому, что была резкой, а потому, что не содержала ничего, за что можно было бы зацепиться и обернуть в свою пользу.

Навстречу шёл человек, который его узнал, — кивнул, улыбнулся. Он ответил той же самой улыбкой, какой отвечал залу после спектакля, — не задумываясь, просто потому что не знал другой.

Дождь усилился.

Он не стал ускорять шаг.

Он не написал письма. Не заказал музыкантов. Не собрал вещей, которые могли бы удивить.

Он просто вышел из конторы раньше обычного и пошёл пешком к дому, где она остановилась на несколько дней перед отъездом.

По пути он поймал себя на мысли, что впервые за много лет не готовит ничего заранее. Руки были пусты. В карманах — ничего, кроме мелочи и ключей.

Он остановился перед дверью дольше, чем следовало. Поднял руку, чтобы постучать, и не знал, что сказать после стука.

Он заставил себя не придумывать ничего и постучал.

Она открыла быстро, будто ждала кого-то другого, и на секунду в её лице мелькнуло простое, человеческое удивление при виде незваного гостя.

— Барнум? Что-то случилось?

— Нет, — сказал он.

И замолчал.

Пауза, которую он всю жизнь умел держать на сцене, здесь оказалась просто паузой, за которой ничего не следовало.

— Я просто хотел зайти, — сказал он наконец, и фраза прозвучала настолько бедно по сравнению со всем, что он умел говорить публике, что он сам удивился собственному голосу.

Она молчала, ожидая объяснения, зачем он пришёл.

Объяснения не было.

— Хочешь чаю? — спросила она наконец, просто, буднично.

— Да. Спасибо.

Он вошёл, сел за простой стол, на котором стояли простые чашки, и весь вечер прошёл в разговоре ни о чём — о погоде, о её планах на следующую неделю, о том, что чай в этом городе всегда чуть горчит.

Ничего не случилось. Ни признания, ни откровения.

Он ушёл поздно вечером, так и не сказав ничего из того, что, как ему казалось по дороге сюда, должен был сказать.

Возвращаясь домой, он думал не о том, что вечер не удался.

Он думал о том, что впервые не был тем, кто это решал.

Годы спустя, в городе, куда он уже давно не приезжал, он оказался перед той же дверью.

Дом почти не изменился — разве что плющ на стене разросся гуще. Вечер был тихим, каким бывает вечер в конце долгого дня, когда свет уже не золотой, а просто серый, ровный, ничего не обещающий.

Свет в окне горел — ровный, домашний, тот самый свет, какой он годами учился воссоздавать на сцене и так и не научился держать в собственном доме.

Он поднял руку — не к двери, а к внутреннему карману пальто, туда, где десятилетиями лежало всё необходимое: билет, приглашение, пропуск за кулисы, письмо, ключ от конторы.

Карман был пуст.

Не потому, что он забыл что-то положить туда сегодня утром. А потому что здесь, перед этой дверью, не существовало предмета, который эта рука могла бы найти.

Он не постучал.

Он стоял, глядя на ровный свет в окне, и рука в кармане оставалась неподвижной — не сжатой в кулак, не разжатой, просто неподвижной, как замирает рука человека, который потянулся за чем-то знакомым и не нашёл его там, где оно должно было быть.

Свет в окне продолжал гореть.

На улице кто-то прошёл мимо, не заметив его, — шаги стихли за углом.

Он не обернулся.

Плющ шевелился на лёгком вечернем ветру. Где-то дальше по улице закрывали ставни на ночь.

Он ещё некоторое время стоял, не вынимая руки из кармана.

Следующая новелла цикла:

Новелла
Никола Тесла «Человек, который услышал молнию»