VI. ВЛЮБЛЁННЫЕ

Он пришёл раньше неё — как приходил всегда, когда ещё не научился считать дни, которые не требовали, чтобы он приходил первым; как приходил в ту зиму, когда они впервые вошли в этот ресторан и она попросила пересесть, потому что за спиной у неё ходили люди; как приходил все последующие годы, даже когда она перестала просить пересесть и просто садилась туда, куда он её приводил. К тому моменту он уже знал, что она не любит кориандра, что в самолёте она делает вид, будто не боится взлёта, а перед важным разговором начинает перекладывать вещи, которые и так лежат ровно. Он знал о ней всё, что можно знать, не задавая вопросов, — и именно это незнание, замаскированное под осведомлённость, и было единственным, что он не умел назвать своим именем.

Сегодня он пришёл без пятнадцати семь. На улице моросило — не дождь, но воздух уже отдавал мокрым камнем и той сыростью, которая проникает сквозь пальто раньше, чем ты успеваешь поднять воротник. У входа люди стряхивали с плеч невидимую воду, будто отряхивались от самого вечера.

Официант узнал его сразу — тем особым движением губ, которое говорит о том, что тебя здесь помнят. «Ваш столик свободен». «Хорошо». И вот тогда официант посмотрел на него чуть дольше обычного, и этот взгляд был уже не узнаванием, а предупреждением. «К сожалению, сегодня…» Он не сразу понял. А когда понял, то увидел: у окна сидела женщина, положив локоть на край его стола — будто он никогда и не был его. Её сумка стояла на соседнем стуле, а рядом с ней — бокал воды, почти нетронутый, как будто она только что пришла и ещё не решила, останется ли.

Он смотрел на неё. На чужую женщину на чужом стуле. И впервые за двадцать три года понял, что место, которое он выбирал для неё, могло быть занято кем-то другим, и мир не рухнул бы от этого. Мир стоял, как стоял, и даже официант не выглядел встревоженным.

Он сказал: «Ничего». И сам удивился тому, как легко это слово вышло из него. Не потому что он простил кому-то оплошность, а потому что вдруг осознал, что именно это «ничего» и было правдой.

Он сел за соседний столик — спиной к залу, куда она всегда садилась, чтобы не видеть, кто ходит у неё за спиной. И когда он садился, он вдруг поймал себя на том, что делает это впервые: он не выбирал место для неё. Он выбирал место для себя. И оно оказалось неудобным, потому что свет падал прямо в глаза, и оттуда не было видно двери, но он остался сидеть.

Она вошла через несколько минут. Он узнал её шаги раньше, чем увидел лицо, — те самые шаги, которые за двадцать три года стали такими же привычными, как биение собственного сердца. И в этом узнавании не было радости, была только точность, с которой память воспроизводит заученное движение, даже когда душа давно перестала участвовать в этом танце.

Она прошла через зал, и он поднял глаза. На волосах у неё блестели капли дождя — те самые, которые он хотел заметить, но не заметил, потому что его рука уже тянулась к её пальто, чтобы повесить его на спинку стула, и он делал это автоматически, как делал тысячи раз, даже не думая о том, хочет ли она, чтобы он это делал.

— Долго ждёшь? — спросила она.

— Нет, — ответил он, и это было ложью, потому что он ждал её всегда, и она это знала, и он знал, что она это знает, и всё же они оба делали вид, что ждать не приходится.

Она посмотрела на женщину у окна. — Здесь занято?

— Вижу.

— Я мог попросить пересесть.

— Зачем?

— Это наш столик.

Она посмотрела на него с той долгой, изучающей улыбкой, которую он научился расшифровывать как «ты сказал что-то не то, но я не буду это обсуждать». — Был наш, — сказала она.

Он улыбнулся в ответ, и эта улыбка была пустой, как конверт без письма.

Она села. Официант подошёл, и он сказал: «Воду без газа», как говорил всегда, но она перебила его: «Я сама скажу. С газом, пожалуйста». Это было так неожиданно, что он на мгновение потерял нить разговора и только смотрел на её руки, которые лежали на меню — и которые, как он вдруг заметил, были без кольца.

— Ты сняла кольцо, — сказал он.

Она посмотрела на свои руки. — Ах, это. Просто надумала.

Она взяла кольцо со стола, покрутила его, надела обратно. Но пауза была слишком долгой, и в этой паузе он услышал то, что она не сказала.

— Я знаю, что ты будешь заказывать, — сказал он, пытаясь вернуть привычный ритм. — Суп.

— Сегодня нет, — ответила она, и он впервые не нашёлся с ответом.

— Что тогда?

— Не знаю, — сказала она. И это «не знаю» было первым честным словом за весь вечер.

Официант принёс воду. Поставил бутылку рядом с ней. Взглянул на часы над баром и произнёс: «Сегодня девятнадцать пятнадцать, я принесу заказ, когда будете готовы». И он, услышав это, машинально коснулся жилетного кармана, где лежали старые карманные часы — те, что не шли одиннадцать лет, с той самой зимы, когда она хотела уехать к подруге, а он сказал «потом», и она не уехала, и они помирились, и он забыл их завести, а потом решил, что заводить их больше не будет. И стрелки стояли на 19:15 — как стояли все эти годы, как будто время в их отношениях остановилось в тот самый вечер, но ни один из них не решался это признать.

— Они всё ещё не идут? — спросила она.

Он поднял глаза. — Ты помнишь?

— Ты носишь их одиннадцать лет.

— Я не думал, что ты заметила.

— Я замечаю больше, чем тебе кажется, — сказала она, и в голосе её послышалась та лёгкая горечь, которая появляется, когда человек говорит правду, которую ты не хочешь слышать.

Он закрыл часы и убрал их в карман. За окном, на каменном карнизе, сидела красная птица — слишком яркая для этого серого, мокрого вечера, как будто кто-то случайно рассыпал по стеклу каплю краски. Он увидел её только потому, что женщина у соседнего столика подняла руку и провела пальцем по стеклу, и птица не двигалась, не улетала, просто смотрела в зал, как смотрит тот, кто не ждёт ответа.

— Посмотри, — сказал он, кивнув в сторону окна.

Она повернулась. Увидела птицу. И ничего не сказала.

В мастерской пахло глиной и мокрым деревом — тем особым запахом, который она любила не сразу, а когда он въелся в кожу, в волосы, в платье, и перестал быть просто запахом, а стал продолжением её самой. Четыре фигуры стояли на большом столе: три уже готовые, без лиц, но с руками, которые она лепила с особым вниманием, потому что руки помнят больше, чем лица; лица можно изменить, но руки выдают привычку, дрожь, усталость. Четвёртая фигура оставалась без головы — она долго не могла решить, нужна ли голова вообще, или это пустое место и есть истинное лицо того, кого она лепила все эти годы.

Она провела ладонью по глине, и на коже остался серый след — тот самый, который она всегда смывала с трудом, потому что глина въедается в поры, как въедаются привычки, и даже после душа остаётся ощущение, будто ты держишь в руках что-то ещё не рождённое.

Телефон лежал на подоконнике. Он звонил час назад, но она не взяла трубку. Потом пришло сообщение: «Ты будешь сегодня?» — вопрос, который за двадцать три года стал таким же ритуальным, как «как прошёл день» или «что заказать». Она прочитала его и не ответила, потому что ответ был слишком простым и слишком сложным одновременно.

На стуле висело платье — то самое, которое она собиралась надеть на свою первую сольную выставку через три недели. Выставку она назвала «Без лица» — название пришло само, как приходит то, что ты долго носишь в себе, не решаясь произнести вслух. На афише было только её имя. Без фамилии мужа, без его должности, без слова «жена» в скобках. Просто имя, которое она несколько раз открывала на компьютере и закрывала, потому что каждый раз ей казалось, что оно слишком большое, слишком громкое, как будто она кричит в пустой комнате.

Она подошла к зеркалу, стоявшему у стены, прислонённому к коробкам. Стекло было покрыто тонким слоем глиняной пыли — той же самой, что лежала на всём в мастерской, как пепел, оседающий на предметах после долгого молчания. Она вытерла пятно ладонью, и в отражении сначала появилась её рука, потом плечо, потом лицо — и вдруг, на одно мгновение, рядом с ней оказалось его лицо. Она отдёрнула руку, и отражение стало пустым — только она, только пустая комната, только пыль, оседающая обратно на стекло.

— Вот ещё, — сказала она тихо, и засмеялась — нервным, сухим смехом, который не был смехом, а был только попыткой сбросить напряжение, как сбрасывают оцепенение после долгого сна.

Птица ударилась о стекло. Она вздрогнула и обернулась. На подоконнике сидела красная птица — та же самая, которую она видела в ресторане? Или другая? Она подошла к окну, открыла его, и холодный воздух ворвался в мастерскую, но птица не улетела. Она смотрела на неё с тем же неподвижным вниманием, с каким смотрела женщина у окна на городской вечер.

— Ну и сиди, — сказала она и закрыла окно.

Телефон снова завибрировал. Она посмотрела: он написал: «Буду у тебя после семи». Она набрала «Не надо», стёрла, набрала «Я сегодня задержусь», стёрла, набрала «У меня выставка через три недели» и стёрла точку, и стёрла всё сообщение, и положила телефон экраном вниз.

Двадцать три года она могла сказать человеку, с которым прожила больше половины взрослой жизни, что у неё через три недели выставка. И не могла. Потому что знала, что последует: «А почему ты мне не говорила?» — «Ты уверена?» — «Тебе это действительно нужно?» — и если она ответит правильно, он скажет: «Я просто беспокоюсь». И он действительно будет беспокоиться. В этом и была проблема. Он не был жестоким или равнодушным. Он был рядом всегда. Он приносил лекарства, когда она болела, помнил дни рождения её подруг, забирал её из мастерской, когда она работала допоздна, и знал, где лежит запасной ключ. Он был так близко, что она перестала видеть расстояние между ними.

Она вернулась к столу и взяла четвёртую фигуру. Добавила шею, плечи, линию подбородка. И вдруг, не заметив, как это произошло, начала лепить лицо. Лоб, нос, скулы, ту маленькую складку между бровями, которая появлялась, когда он читал. Она остановилась, когда перед ней был он — без глаз. Взяла стек, добавила глаза и тут же стёрла их. Осталось пустое лицо. Она поставила фигуру рядом с тремя другими — все четыре смотрели в разные стороны, и ни одна из них не смотрела на неё.

На подоконнике птицы больше не было.

Она пришла в старую квартиру, когда он уже был там. Он снимал книги с верхней полки, и на полу стояли две коробки.

— Ты мог сказать, — сказала она.

— Я сказал, — ответил он, не оборачиваясь.

— Ты написал.

— Это тоже считается.

Она сняла пальто. — Для тебя — возможно.

Он обернулся и посмотрел на неё. — Ты сегодня в той рубашке.

Она посмотрела вниз. — Да.

— Я думал, ты её выбросила.

— Почему?

Он пожал плечами. — Ты её давно не носила.

Она ничего не ответила. Он взял книгу, положил обратно. — Как выставка?

Она остановилась. — Что?

— Твоя выставка. В мастерской.

Она смотрела на него с таким вниманием, будто видела впервые. — Ты знаешь?

— Я знаю, что ты готовишь что-то.

— Откуда?

— У тебя в телефоне был макет. Ты оставила его открытым.

Она вспомнила: три недели назад она показывала ему фотографию новой работы, и он сказал «Интересно». И всё. Она думала, что на этом разговор закончился.

— Выставка через три недели, — сказала она.

Он кивнул. — Я знаю.

— Нет, — сказала она. — Ты не знаешь.

Он положил книгу и повернулся к ней. — Что я должен знать?

Она посмотрела на него. И почти сказала. Почти. Но вместо этого спросила: — Тебе нравятся мои работы?

Он замолчал. — Конечно.

— Почему ты молчишь?

— Я думаю, что ответить.

Она отвернулась. — Вот именно.

— Я не хочу отменять выставку, — сказала она.

— Я не просил.

— Пока нет.

Он поднял голову. Она сама удивилась тому, что сказала это. — Я могу помочь, — сказал он.

Она улыбнулась. — Конечно.

— Что?

— Ничего.

Он смотрел на неё. — Ты опять это говоришь.

— Что?

— «Ничего».

Она подошла к окну и посмотрела на его отражение в стекле — на того человека, которого знала так хорошо, что могла не поворачиваться. Она знала, как он стоит, как наклоняет голову, когда не понимает, как держит руки, когда хочет казаться спокойным. И вдруг она повернулась и сказала:

— Ты когда-нибудь спрашивал меня, чего я хочу?

Он нахмурился. — Конечно.

— Что именно?

Он молчал. Она ждала.

— Куда поехать, — сказал он.

— Нет.

— Что заказать.

— Нет.

— Что купить.

— Нет.

Он остановился. Она тоже.

— Тогда что? — спросил он.

Она посмотрела на него долгим взглядом. — Не знаю.

И это «не знаю» было первым честным словом за очень долгое время.

В прихожей висело зеркало, большое, с тяжёлой рамой, по нижнему краю которого время уже проступило чёрными пятнами. Она закрыла его простынёй несколько лет назад, и он никогда не спрашивал зачем. Теперь спросил: — Почему оно закрыто?

— Не знаю, — ответила она.

— Ты сама повесила?

— Наверное.

— Когда?

— Не помню.

Он взял край ткани и снял её. Пыль взметнулась в воздухе и осела на их плечи. Они оба отступили на шаг, а потом посмотрели — сначала на себя, потом друг на друга. И в зеркале они стояли рядом, но это были уже не те люди, которые пришли сюда двадцать три года назад. Это были уставшие, знакомые, почти чужие лица, и если бы он увидел их впервые, он не сказал бы, что они женаты; он не сказал бы, что мужчина знает, какие таблетки принимает женщина; он не сказал бы, что женщина умеет по звуку ключа в замке понять, в каком он настроении.

— Мы были хорошими, — сказала она.

Он посмотрел на неё. — Были?

— Не знаю.

Он улыбнулся. — Опять.

Она тоже улыбнулась. — Да.

Он сел на край старого дивана. — Я ведь правда тебя выбирал. Каждый день.

— Я знаю, — сказала она, оставаясь у зеркала.

— Тогда что не так?

Она посмотрела на него сквозь отражение. — Я не знаю, выбирала ли я.

Он ничего не сказал. — Я соглашалась, — продолжила она. — Это не одно и то же.

— Почему ты не говорила?

Она повернулась к нему. — А ты спрашивал?

Он хотел ответить, но не смог.

Она прошла к столу, на котором лежали ключи, старая фотография, квитанция, две монеты и маленькая коробочка. Он взял её, открыл — внутри лежало серебряное кольцо, которое он подарил ей в самом начале. — Ты сохранила, — сказал он. — Почему?

Она посмотрела на кольцо, и её лицо на мгновение потеряло выражение, как будто она пыталась вспомнить, почему она хранила его все эти годы. — Не знаю, — ответила она.

Он закрыл коробочку. — У тебя много «не знаю». — Сегодня — да.

Он встал и подошёл к комоду, на котором лежали его старые карманные часы. — Они всё это время были здесь? — спросил он.

— Да.

— Почему?

— Ты оставил их.

— Одиннадцать лет назад.

— Значит, одиннадцать лет.

Он открыл крышку. 19:15. — Ты ни разу не заводила? — спросил он.

— Нет.

— Почему?

Она посмотрела на него с тем же долгим, изучающим взглядом. — Это твои часы.

Он положил их на ладонь. — Я думал, ты их выбросила.

— Я думала, ты заберёшь.

Они оба рассмеялись — не громко, не весело, а тем сухим смехом, который возникает, когда двадцать три года можно уместить в одной нелепой вещи: каждый ждал, что другой сделает то, что сам мог сделать в любой момент. Смех прошёл, и осталась тишина.

Она села напротив него. — Я могу отменить выставку, — сказала она спокойно. — Если ты хочешь.

— Я не хочу, — ответил он.

— Ты ещё не знаешь, что это значит.

— Знаю.

— Нет, — сказала она. — Я могу отменить. Мы можем всё оставить как было. Правда. Всё ещё можно.

Он смотрел на неё, и вдруг он увидел, как просто: не нужно было разрушать стены, собирать чемоданы, кому-то звонить; можно было просто отменить выставку, вернуться в мастерскую, снова приходить по четвергам с цветами, снова сидеть спиной к залу, снова делать вид, что ничего не изменилось. И однажды они умерли бы, не сделав ничего неправильного.

Это оказалось страшнее, чем он ожидал.

Он посмотрел на её лицо, на её руки, на кольцо, на человека, которого он двадцать три года называл самым близким. И впервые ему пришло в голову, что близость — это не право знать всё. Иногда близость — это возможность не знать.

— Нет, — сказал он. — Не отменяй.

Она отвела взгляд. — Хорошо.

Он стоял у комода с часами в руке. Открыл крышку, положил большой палец на заводную головку. Она посмотрела на него. — Что ты делаешь?

— Не знаю, — ответил он, и в этом «не знаю» не было неуверенности, а была только та самая свобода, которую он не позволял себе одиннадцать лет.

Он повернул головку. Механизм внутри часов сухо сопротивлялся — один оборот, второй, третий. И вдруг — щелчок. Потом второй. Он поднёс часы к уху: тик, пауза, тик. Секундная стрелка пошла.

— Идут, — сказала она.

— Да, — ответил он, и в голосе его не было радости, было только удивление перед тем, что вещи, которые мы считаем мёртвыми, могут ожить, если мы перестанем их бояться.

Он положил часы в карман. За окном что-то мелькнуло. Они оба подошли к стеклу и увидели красную птицу — ту самую, которая сидела на карнизе в ресторане, та же, которая ударялась о стекло в мастерской. Он посмотрел на неё. — Ты видела её раньше? — спросил он.

— В мастерской.

— Сегодня?

— Да.

— Я видел её в ресторане, — сказал он.

Она ничего не ответила. Птица повернула голову, и они стояли рядом — впервые за весь вечер рядом, а не напротив. — Красная? — спросил он.

— Красная, — ответила она.

Птица улетела — не далеко, просто исчезла за краем дома, будто выполнила свою роль и больше не нужна была свидетелем.

Он взял коробку с книгами. — Я пойду.

Она кивнула. Он дошёл до двери и остановился.

— Ты будешь на выставке? — спросила она.

Он обернулся. — Если позовёшь.

Она посмотрела на него. — Я думала, ты и так придёшь.

Он улыбнулся. — Раньше я тоже так думал.

Она открыла дверь. Он вышел. Через несколько секунд она услышала его шаги на лестнице, но не стала считать, на каком этаже он остановится, как делала раньше. Вернулась в комнату, посмотрела на себя в зеркало. Потом сняла с пальца кольцо и положила на комод. Подумала. И надела обратно — не потому что передумала, а потому что ещё не решила.

В мастерской на подоконнике осталась красная птица — или, возможно, уже другая. На электронных часах было 19:16.

Он шёл по улице. В кармане тикали часы. Несколько раз он ловил себя на желании достать их и проверить время, но не делал этого. На светофоре загорелся зелёный, и он пошёл вперёд, в город, который за двадцать три года почти не изменился. И вдруг он подумал, что это, наверное, хорошо. А потом понял, что впервые за долгое время может ошибаться. И ничего не исправил.

Следующая новелла цикла

VII. КОЛЕСНИЦА
Я мчусь, чтобы не слышать, как тикают часы.