Марина Цветаева и Николай Гронский • Выпуск первый

Паспорт

1. Проект: «Всё о любви»
2. Формат: фантазийный ночной радиоэфир с ведущим и живыми звонками слушателей.
3. Автор идеи и правообладатель: Искандар Кадыров
4. Возрастной ценз: 18+
5. Выпуск первый: Марина Цветаева и Николай Гронский
6. Жанр: Литературная радиодрама-эссе

Тизер

«Я была его первая любовь, а он — кажется — моя последняя»

Ночь. Телефон в студии включён. Сегодня мы говорим о лете 1928 года, о полнолунии и о письме, которое она хотела сделать предпоследним.

Анонс

Первый выпуск фантазийной радиопередачи «Ночной звонок». Ведущий вспоминает единственную премьеру симфо-драмы «ЦветаеваGALA» — Немного о любви, рассказывает о лете 1928 года и письмах Марины Цветаевой и Николая Гронского, а слушатели по телефону делятся тем, что почувствовали. Не биография, а состояние человека, который любит: море, ожидание, полнолуние. Эфир для тех, кто когда-нибудь ждал письма.

О проекте

«Всё о любви» — литературный проект Искандара Кадырова о самом загадочном человеческом чувстве. Любовь здесь рассматривается не как история со счастливым или трагическим финалом, а как особое состояние, которое однажды меняет всё вокруг: время, пространство, человека, его голос и даже память. В каждом выпуске — два героя, одна история и то мгновение, когда любовь становится частью большой человеческой культуры.

Примечание: В проекте использованы материалы зрелищного мероприятия «ЦветаеваGALA» (16+): производство АНО «Альянс» (2016–2017), по лицензии Искандара Кадырова.

Добрый вечер, а точнее уже доброй ночи, дорогие радиослушатели.

Есть часы, когда город наконец затихает, слова становятся тише, а оттого точнее, и разговор сам уходит вглубь. Час философии, долгих бесед и неторопливых мыслей вполголоса. Сегодня у нашего эфира необычный вечер: вы слушаете первый выпуск радиопередачи «Ночной звонок». Правило здесь одно. Лампа над микрофоном горит, телефон в студии включён, и если вам захочется сказать что-то в этот час, звоните. Я услышу.

А вот, кажется, и первый звонок. Доброй ночи, вы в эфире.

— Добрый вечер.

— Добрый.

— А о чём сегодня будет передача?

— О любви.

— Тогда я останусь.

Спасибо вам. Остаться, пожалуй, лучшее, что можно сделать в такую ночь.

И, конечно, мы решили посвятить эту передачу одному бесценному чувству, тому, что, кажется, разлито повсюду: в вечернем свете, в музыке, в молчании двух людей у окна. Смею надеяться, оно вам хорошо знакомо.

Сегодня мы открываем цикл передач, героями которых станут люди, известные всему миру. Марина Цветаева, Мэрилин Монро, Эдит Пиаф, Фрида Кало. Имена, которые мы привыкли произносить с восхищением, а порой со вздохом сострадания. Но в наших разговорах мы попробуем услышать другое. Любовь, которая приходила к ним, как прилив, и наполняла собой всё вокруг. Они любили и, возможно, были любимы. Об этом мы и будем говорить, немного о любви.

Кстати сказать, несколько лет назад меня пригласили в филармонический зал на симфо-драму, и я, признаюсь, шёл туда с лёгким предубеждением. Я ждал вечера, каких много: стихи, даты, тот привычный образ Цветаевой, что для нас так старательно создали, образ женщины с трудной и тяжёлой судьбой.

Но зал открыл мне совсем другое. А точнее, не только это. Мировая премьера называлась «ЦветаеваGALA — Немного о любви», рассказывала она о природе чувств и аромате времени, о тайне поэтического дара, и перед нами возникла иная Цветаева: женщина любящая и ждущая.

А рядом с ней молодой поэт из России, Николай Гронский, совсем юный, восемнадцатилетний. Марина звала его Колюшкой, и в одном этом имени, право, слышалась целая нежная вселенная.

Странная вещь: письма там не читали. Их проживали. Реплика рождала музыку, музыка подхватывала реплику, свет вступал третьим голосом, и всё вместе дышало, словно единое живое существо. Оркестр имени Светланова не сопровождал героев, он был частью их разговора, зеркалом их надежд и тревог. Моцарт, Бах, Шопен, Равель, Вивальди, Сати, Шнитке, и каждая мелодия распахивала в этой истории ещё одну дверь.

А первое отделение повергло меня в лёгкий художественный шок. Наряд музыкантов, это вообще отдельный разговор. Мы привыкли видеть симфонический оркестр иначе: строгий чёрный фрак, вечернее платье, ровные ряды пюпитров, торжественное, почти ритуальное благородство классики. И вдруг оркестр не выходит из-за кулис, как заведено. Музыканты входят в зал, как обычные зрители, из всех дверей сразу, неспешно и вальяжно, и идут по освещённому органному залу, словно направляются отдыхать на пляж. Одеты они не по-концертному, а по-летнему, почти по-пляжному. Не хватало, пожалуй, лишь надувных кругов да соломенных панам. Медленно поднимаясь на сцену, они занимали свои места так, как занимают лежаки на берегу. А в центре авансцены стояли два шезлонга.

И тут становится понятно: сегодня нас приглашают не на концерт. Нас приглашают в лето.

Орган мерцал отблесками моря, и ощущение лета, юга Франции, тёплого воздуха, солнечной воды, было почти осязаемым. Казалось, ещё мгновение, и на губах останется лёгкий поцелуй моря. Позже я узнал, откуда брались эти блики: маленькие зеркала лежали в воде. Вентиляторы рябили воду, прожекторы рассыпали по ней свет, и весь зал дышал морем.

Это было самое яркое, самое солнечное, самое счастливое время в её истории. Лето. Предвкушение встречи. Долгие прогулки вдоль моря, которые ещё только предстоит совершить вдвоём.

И знаете, что было особенно странно? Я сидел в зале и совершенно не хотел знать, чем всё закончится. Наверное, потому что иногда нам позволяют увидеть человека счастливым, и мы инстинктивно хотим задержаться именно там. Не спрашивать, что будет завтра. Не заглядывать за следующий поворот. Просто остаться летом.

Если и вы были в тот вечер в зале, или если вы когда-нибудь ждали письма, звоните. Мне очень хочется услышать не рассказ о спектакле, а то, что вы почувствовали.

Кажется, звонок. Доброй ночи, вы в эфире.

— Добрый вечер… Я была на этом спектакле. Я вообще не собиралась звонить, честно. Просто слушаю вас и… опять всё вспомнила. Знаете, я сидела там и вдруг поймала себя на том, что мне так хорошо. Просто хорошо. Я улыбалась, и у меня мурашки пошли. Не от трагедии, нет. Наоборот. Я же знала, что там всё закончится плохо, все знают. Но я всё равно была счастлива вместе с ней. Мне казалось, что я сама кого-то жду. И совершенно не хотела, чтобы это заканчивалось.

Вы сейчас сказали самое важное. Мы ведь сегодня говорим не о том, чем закончилась эта история. Мы говорим о том, как человек чувствует себя, когда любит. Спасибо вам.

А вот ещё один звонок. Доброй ночи.

— Добрый вечер. Я тоже был на спектакле. И тоже потом купил книгу. Но у меня другое. Я вдруг поймал себя на том, что завидую Гронскому. Нет, не тому, что он молодой и талантливый. А тому, что он получал эти письма. Когда читаешь, понимаешь: человек может быть счастлив просто оттого, что его ждут. И ещё. Мы почему-то привыкли оценивать любовь по тому, чем она закончилась. А самое настоящее иногда бывает до финала. Это лето ведь не только на сцене было. Оно и в книге есть.

Да. Я тоже купил эту книгу, «Несколько ударов сердца», переписку Марины Цветаевой и Николая Гронского. Читаю её по ночам, понемногу, как читают письма, адресованные не тебе. И вот что меня поразило: то лето, которое театр показал светом и музыкой, в письмах сказано её собственными словами.

Курортный городок Понтайяк. Полная луна, огромные приливы и приглашение приехать как раз в эти дни. День её именин, с шампанским и виноградом, и его письмо, которое она прочла, поняла на три четверти и поцеловала. «Месяц последних падающих звёзд, мой любимый». Двенадцатичасовая прогулка сквозь сосны к Дикому берегу, где всё вокруг казалось ей нескончаемым, «как в любви». И слова, сказанные посреди дюн: «Я сегодня не жила, я была». Представьте: женщина стоит у океана, лицом к лицу со всем миром, и понимает, что только сейчас по-настоящему существует. А дальше обещание дней, когда их нигде не найдут, потому что «мы будем везде».

Вот с какой женщиной я познакомился в тот вечер. И мне захотелось, чтобы с ней познакомились и вы.

А он? Кем был для неё этот молодой человек? Он пришёл к ней в начале 1928 года, чтобы попросить её книги, которых уже не было в продаже. И первое, что она почувствовала, была благодарность: оказывается, кому-то она всё-таки нужна, пусть даже в виде собственных книг.

Он был из семьи эмигрантов: отец, учёный и депутат Государственной думы, мать, талантливый скульптор. Сам он выехал из России одиннадцатилетним мальчиком. Учился на юриста, но по-настоящему принадлежал стихам, которых при жизни так и не напечатал.

Сначала были прогулки по медонским лесам, кинематограф, литературные вечера, лекции, поездки в Париж.

«Мой спутник и путевод

Вдоль теми лесов медонских,

Спасибо за пеший ход:

За звезды, луну и солнце».

Потом она уехала с детьми на лето, и встречи оборвались, но началась переписка. Почти ежедневная, на протяжении трёх месяцев. В этих письмах они становились друг для друга то влюблёнными, то друзьями, то матерью и сыном, то наставником и учеником, и каждое имя было чуть тесно для того, что между ними происходило. Она называла его «Колюшка родной» и с каждым письмом писала всё смелее.

«Этот сентябрь невозвратим», — писала она ему. «Хочу его с тобой всеми силами своей души». Она обещала выслать деньги на билет и просила проверить себя: приезжать только в том случае, если этот сентябрь нужен ему так же, как ей. Ясные дни и лунные ночи, дороги, пески, «звук слова ОКЕАН», всё это ждало его у моря.

А он отвечал ей письмами столь же горячими. О грозе, которая пришла к нему прямо от неё. «Гром ударяет чаще, чем моё сердце», — признавался он.

Двадцать седьмого августа она пишет ему: «Не берите ни в коем случае недельного билета, я вам и обрадоваться не успею». Приезжайте непременно с ночным поездом, как мы. И добавляет: «Как я хотела бы, чтобы это письмо было предпоследним!» Ещё одно письмо, и слова станут не нужны. Она хотела сказать всё это ему.

Двадцать восьмого августа он отвечает, что выедет в субботу вечером или в воскресенье утром, если найдётся поезд. Сейчас час двадцать ночи, пишет он, и лучше он сегодня уже ничего не напишет.

А двадцать девятого она отправляет ему, пожалуй, самое нетерпеливое из своих писем. «Встречу во всяком случае». И ещё одна строка, от которой захватывает дух: «Приедете в самое полнолуние».

Есть у Равеля мелодия, которая не меняется ни на одну ноту. Она только повторяется, всё громче, всё гуще, пока весь оркестр не соберётся вокруг неё, как вокруг костра. Так было и в том отделении спектакля. Всё шло к одной вершине и нарастало, и не могло не нарастать: полная луна, приливы, ночной поезд, письма, которые ещё не были последними. Первое отделение завершилось «Болеро» Равеля. Финальный аккорд, и мощь оркестра поражала. Это был апогей лета, лета любви и надежд.

Она ещё ждала. Он ещё мог приехать. Лето ещё не закончилось.

А после антракта наступила другая погода. Оркестр вернулся в привычном чёрном, но теперь это привычное стало горьким. Тяжёлый полутёмный зал, казалось, скорбел вместе с Мариной. Он не приехал. Мокрый вокзал, опавшие листья: обо всём этом нам сказали заранее, не произнеся ни слова. А маленькие разбитые зеркала больше не отражали море. Они мерцали холодно и далеко, как звёзды несбывшихся надежд.

Первое сентября тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Она идёт встречать поезд. Поезд приходит. Люди сходят с поезда, а его в нём нет. И вскоре приносят письмо. Она смотрит на конверт, видит, что оно большое, и сразу знает всё. «Первое письмо, которому я — в руках — не обрадовалась».

Но вот что удивительно. Прочитав, она не упрекает его. Она пишет: «Ты поступил как больше». Не как труднее, а как больнее, и потому больше. И добавляет, что всё это судьба. «Неси своё горе, как свою любовь — молча».

И в самом конце прозвучало Adagio из 23-го концерта Моцарта. Музыка, после которой хочется не аплодировать, а долго молчать.

Телефон звонит. Доброй ночи, вы в эфире.

— Скажите… а она всё-таки его любила?

Позвольте мне не отвечать сразу.

Спустя шесть лет, когда Николая Гронского не станет, она найдёт для этой истории одну-единственную строку: «Он любил меня первую, а я его — последним». Первую и последнюю. Между ними лежит целая жизнь, и лето, и океан, и поезд, которого она так ждала.

Так что же это было? Любовь? Или только предчувствие любви?

Я не знаю. Но, слушая её письма, я всё-таки думаю…

И всё-таки это была любовь.

С вами был «Ночной звонок». Пусть у вас на губах останется лёгкий поцелуй моря и горьковатое послевкусие драмы. Доброй ночи.